Император Терний - Марк Лоуренс

Я откинулся назад, глаз разболелся — я уже больше двух часов смотрел в кольцо. Миана спала, приложив ребенка к груди. Я подумал об отце, сидящем на троне в железной короне. Старый ублюдок мертв? Я не знал, что с этим делать, как-то все не складывалось, куда ни поверни. Я должен был убить его, покончить с ним. Судьба вела меня к этому мгновению сквозь годы… Я потер больной глаз и подался вперед, уперев локти в колени и положив голову на руки. Не может быть, чтобы отец умер. Я отложил этот вопрос, чтобы поразмыслить о более удобоваримых вещах.

Напротив дремал епископ Гомст, седые волосы растрепались, рот раскрылся. Оссер Гант же смотрел на меня, молча, ясными глазами. Канцлер Макина, призванный давать советы, но предпочитающий держать язык за зубами.

Потом я подумал о Коддине, моем канцлере, гниющем там, в Логове, о Фекслере Брюсе, затерявшемся в своих машинах. Оба они говорили о том, как исправить мир: Коддин хотел, чтобы я сокрушил власть скрытых земель, амбиции Фекслера были даже больше — он мечтал повернуть какое-то несуществующее колесо и возвратить нас к должному порядку вещей, сделать мир снова таким, каким он был нам дарован.

Два Анкрата, сказал мудрец, двое против магии, чтобы повернуть колесо Фекслера! Я горько улыбнулся. Лучше бы эти двое молились, Фекслер и Коддин, умирающий и призрак, молились, чтобы пророчество оказалось бессмысленным, поскольку во Вьене будет только один Анкрат, и он не принесет с собой ключа к восстановлению Разрушенной Империи, не говоря уже о разрушенной реальности.

Тут было что-то большее, чем власть и влияние нескольких магов, больше, чем чары таких, как Сейджес, чем игры Кориона и Лунтара с живыми людьми. Третий путь Фекслера опирался на восстановление того, что он считал нормальным. Михаэль и его братство представляли плоть болезнью, которую можно выжечь и тем самым прервать вращение колеса, не дать миру расколоться. Один Фекслер мыслил шире: лишь он верил, что мы можем вернуть утраченное и спасти человечество от второго пришествия огня, который однажды уже обрушился на нас.

По правде говоря, я вез своего первенца туда, где разожгли свой огонь Зодчие. Если Фекслер заблуждается, как намекнул Михаэль, если он не в состоянии изменить природу бытия, Вьена сгорит, и новые Солнца воссияют в последний день человечества.

Мы приближались ко Вьене, и погода навалилась на нас — холод поздней осени, туман с реки, закрывший солнце, бесконечный дождь, холодный и унылый, обращающий землю в жидкую грязь. С каждой милей, ускользающей из-под копыт коней, местность становилась все более мрачной, мы обнаруживали целые покинутые деревни, пробуждающие воспоминания о Готтеринге и наполняющие каждое дерево угрозой. Гвардейцы находили разоренные свежие могилы, вытоптанные поля, яблоки, гниющие на ветвях.

Всадники проезжали мимо нас на измученных лохматых конях и сами выглядели не лучше. Все они сообщали о войсках Мертвого Короля, идущих через Анкрат, миновавших Геллет и вот теперь угрожающих Аттару — темная волна катилась по Империи там, где мы были всего несколько дней назад.

Можно, конечно, сказать, что горе и разрушение всегда следовали за мной по пятам, но прежде проклятие не было столь явным. Я ехал во Вьену, и ад следовал за мной.

Той ночью мы остановились в городке Алленауэр и ели за столом в большом питейном зале, который мог вместить три сотни гвардейцев. По крайней мере, сюда, почти в самое сердце Империи, ни зима, ни Мертвый Король еще не вонзили зубы. Местные принесли огромные куски жареного мяса на деревянных блюдах — ягнятину в чесночной корочке, с травами и лесными орехами, говядину с кровью без приправ. Было и светлое пиво с высокой пенной шапкой, в бочках на деревянных подставках и в стеклянных бокалах для стола высоких особ. Кажется, они правда хотели угодить нам, праздничная атмосфера и все такое. Я, однако, подумал: если бы этого не было, Гвардия просто добрала бы провианта в соседнем городишке.

У пива был чистый яркий вкус, и я выпил слишком много, возможно, чтобы стереть из памяти воспоминания о карете Челлы, вновь и вновь возникающие в мозгу, — я одновременно чувствовал удовлетворение и желал большего. Позже вечером я склонился над Мианой и взял нашего сына из колыбели.

— Не разбуди его, Йорг!

— Тшш, я возьму его прогуляться. Ему понравится.

Уильям, к его чести, тихонько спал, когда я прижал его к груди, и ни на что не реагировал. Я вздрогнул, вспомнив Деграна, лежащего у меня на руках, — безжизненного, как тряпичная кукла. Я попытался прогнать воспоминание — не хватало еще, чтобы оно приходило всякий раз, когда я держу своего мальчика. Смерть ушла из моего прикосновения, когда я прорвал осаду Логова.

— По крайней мере закутай его потеплее, возьми…

— Тише, женщина. — Для такого миниатюрного создания она была на удивление занудна. — Скажи спасибо, что я не оставил его на склоне холма, как спартанцы.

Я пронес его мимо гвардейцев, поглощенных мясом и пивом, громко распевающих кто во что горазд. У входной двери, открытой, чтобы не дать тем, кто внутри, задохнуться от жары и вони сотен немытых тел, я заметил Горгота, его-то ни с кем нельзя было спутать, — он стоял сразу у входа, там, куда еще доходил свет факелов. Я вышел, прижимая Уильяма к груди.

— Горгот.

Это имя приятно произносить.

— Король Йорг.

Он посмотрел на меня своими кошачьими глазами, медленно повернув огромную голову на толстой, как ствол дерева, шее. Было в нем что-то величественное, напоминающее льва.

— Из всех, кого я знаю… — Я встал рядом и проследил за его взглядом, уходящим в ночь. — Из всех, с тех пор как умер нубанец, мне была нужна только твоя дружба, твоя поддержка. А ты ее не дал. Я не хотел ее, потому что ты ее не дал, но сейчас хочу.

Возможно, во мне говорил хмель, но говорил правду.

— Ты пьян, — сказал он. — Не надо бы тебе брать ребенка.

— Отвечай на вопрос.

— Это не был вопрос.

— Все равно отвечай.

— Мы никогда не сможем быть друзьями, Йорг. У тебя на душе преступления, на руках кровь, только Бог может простить.

Его голос гулко катился вдаль, глубже и темнее ночи.

— Знаю. — Я поднял Уильяма ближе к лицу и дохнул на него. — Мы с тобой знаем это. Остальные как-то забывают, убеждают себя, что это можно забыть, изменить воспоминания. Только ты и Катрин знаете правду. И Макин, хотя Макин не может простить себя, не меня.

Я передал Уильяма Горготу, настаивая, пока левкрот не протянул огромную трехпалую руку и не принял ребенка. Он стоял тихо, широко раскрыв глаза, глядя на моего сына, почти затерявшегося в его широкой ладони.