Демченко Оксана - Оксана Демченко

  Двигаться по лесу - это удовольствие. Конечно, сказанное верно лишь для истинного махига, единого с зеленым миром и сознающего себя живым в живой природе. Ичивари подмуал так - и поморщился. 'Природа' - слово бледных. Прежде говорили иначе. Точнее, ничего не приходилось думать, говорить и пояснять. 'Ма-хига', два важнейших понятия, и, слитые в единое слово, они означают - обретший тело дух леса, воплощенный. Теперь даже для главных слов есть строка в словаре, это тоже изобретение людей моря.

  Дед привел в поселок старого бледного еще десять годовых кругов назад, когда многие полагали морских людей скотом. Привел, поселил в своем доме и представил всем: вот человек леса, он имеет большую теплую двойную душу и значит, обладает правом жить среди нас и даже обязан так поступить, чтобы не впустить в поселок забвение. Отец тогда первый раз вслух и при всех спорил с дедом... Но нелепый сухонький человечек остался. День за днем он шаркал следом за дедом, семенил слабыми ногами, задыхаясь и прикашливая. Из дома в дом. Из дома в дом. Здоровался, вежливо, с поклоном принимал воду с тертыми ягодами, настоянную на коре - целебное и уважительное угощение. Садился в уголке, разворачивал листки. И записывал весь разговор деда со старыми в доме. Это казалось нелепым: зачем записывать на бесценную бумагу то, что известно каждому?

  Сам Ичивари ходил за дедом без всякого приглашения и дозволения. Не гонят - так почему бы не пойти и не послушать? Довольно скоро он обнаружил: дед Магур неизменно мудр и он не ошибся: то, что рассказывают старики, действительно вот-вот скроется в тенях прошлого. Растворится безвозвратно. Никто не делает более для рыбной ловли крючков из кости. Не ставит силков на мелкую дичь, сплетая косицы веревок из болотных трав или собственных волос. Знания бледных оказались удобнее. И дед прав, надо записывать утрачиваемое, чтобы потом не пришлось стыдиться... Повзрослев, Ичивари перебрал заново воспоминания, прочел записи и понял: не только ради крюков из кости велись длинные стариковские разговоры. Дед дотошно выспрашивал о погоде, звериных тропах и водопоях, уговаривал припомнить, велики ли были стада оленей и сколько видов тех оленей знали старики, какую птицу били на озерах и в какое время года... Дед хотел сохранить и этот опыт. А еще, может статься, он опасался перемен. Слишком резких и необратимых.

  Когда бледные вошли в лес, они разорвали башмаками дерн, создали шум, бесцеремонно вмешались в зеленый мир. Живой лес отшатнулся, затаился. А бледные перли вперед, все дальше от берега моря. Подкованные сталью копыта коней губили мох, ружья причиняли смерть зверям без счета и меры, а затем пришел и черед людей...

  Большой кровью пришлось оплатить племенам леса, гор и степи изгнание чужаков. Но кони остались, хотя их копыта более не подковывают сталью. И ружья остались. Резкий и едкий запах пороха не покинул лес. Он сделался подобен тончайшей пелене, готовой разделить недавно единое: зеленый мир - и его детей махигов, воспринявших чужое знание и оружие.

   - Прежде мы делили духов леса на темных и светлых, это не вполне верно и слишком просто, но пусть так... - вздыхал дед, свежуя оленя тогда, зимой. - Теперь все иначе. Есть духи леса и есть духи поселка, так я думаю. Если вторые вселятся в нас, мы утратим право зваться махигами. Мы сделаемся мертвыми для леса, как мертвы для него бледные, не имеющие живой правой души. Мы станем подобны им, а лес для нас окажется просто древесиной для печей и мясом для прокорма. Уже теперь мертвы наши верования, от них остались лишь обрывки некоторых обрядов, да и те не кажутся молодым важными и близкими. Потому что принадлежат прошлому, иной жизни... Уходящей.

   - Получается, отец прав, - обрадовался Ичивари. - И ты признаешь его правоту! Надо прогнать за море всех бледных. Всех до единого! Они лишены главной души, они ходячие мертвецы. Они хуже скота и страшнее темных духов...

   - Твой отец разве точно так говорил? Или ты сгоряча приплел к его словам еще чьи-то? Ты шумишь и спешишь, как весенний паводок, - спокойно отметил дед. - Посмотри на эту ель, она упала и высохла, годна для костра. Нельзя её вкопать в землю и снова сделать зеленой. Время, внук, куда беспощаднее обезумевшей после дождей мутной реки. Оно уносит от берега сразу и безвозвратно и наши победы, и наши ошибки. Туда они смыты, в водопад прошлого, и нет возврата из вод его... Дело вождя не вкапывать мертвую елку прежнего, которое уже не оживет. Но выращивать из семян мудрости новое дерево жизни. Мы должны принять знание и остаться детьми леса. Это трудно. У нас мало времени, но и торопиться нельзя... Увы, твой папа торопится и иногда ошибается... Хотя бы ты сиди и просто слушай лес. Иногда это важнее, чем слушать себя... и даже меня.

  Дед лукаво покосился на недоумевающего внука. Он умел так вывернуть мысль, что все прежнее и вроде бы явное пряталось, пропадало. Приходилось заново искать тропу, годную для движения рассуждений.

  Костерок вгрызался в комель елки, изредка раскусывая смолистые сучки и выбрасывая вверх, в стылое черное небо, россыпь искр. Они взлетали и путались в хитром плетении узора ночи, и без того богато украшенном звездами... Ичивари сидел и слушал сумрак. Ощущал себя такой же искоркой. Вся его жизнь для великого леса - один миг. Но попади искра на сухой мох... и пойдет гудеть неутолимой жаждой верховой пожар, в неуемности которого скрывается самый свирепый из темных духов. Неукротимый, безумный, могучий... Странно ощущать в себе столь опасную раздвоенность судьбы искры. Страшно быть и сыном леса, и врагом его.

  Ичивари встряхнулся, освобождаясь от воспоминаний, и пошел быстрее. Сейчас лето, три дня кряду лил дождь, никакая искра не опасна лесу. Даже костер - не угроза. Между тем, чтобы развести огонь, необходимо настругать щепы. Он привык к такому способу, обычному для бледных. Но его нож теперь у бешеной девчонки. Значит, не будет костра. Рыбу придется есть сырой? Но как её разделать без ножа? Он дважды ничтожный, он - погасшая искра, позор рода... Упустил в лесу бледную!

   - Ей же хуже! - вслух утешил себя Ичивари. - К ночи так заплутает и набегается - сама меня станет звать! Тогда и послушаем, как она умеет извиняться и умолять.

  Представить синеглазую умоляющей оказалось сложно. Не удавалось подобрать для её голоса нужного тона, да и годных слов... Прочее не являлось перед внутренним взором, не шло к её лицу жалкое и просительное выражение. Если толком припомнить первые мгновения встречи... И тогда не страх был в глазах, скорее удивление и растерянность. Если бы он внимательнее глядел, задумался бы... И позже она просила странно. Словно бы не вполне честно. Или он уже вовсе запутался в сомнениях? Дед прав: поселок меняет всех, живущих в ограде стен. Обманывает и дает видеть не то, что есть истина, но лишь поверхность явления, самое первое впечатление. Приучает к беспечности. Он, сын вождя, не осмотрелся и не пытался вести себя, как подобает в лесу. Хотя всякое знакомство - сродни выслеживанию зверя. Обнаружить, рассмотреть, оценить, обдумать все и лишь затем решать, выходить навстречу или обходить стороной... Дед много раз убеждал: очень важно сначала думать, а уж потом - совершать все остальное. И тяжело вздыхал, хмурясь и пряча улыбку. Он ведь однажды признался, что и сам по молодости много думать не любил. Полагал это занятие уделом неуверенных в себе... Ичивари пожал плечами. По крайней мере, он пробует думать теперь.