Викинги - Мария Семeнова

Гребцы из последних сил удерживали корабль. Лёд тяжело ворочался, надвигаясь. Ракни ещё раз посмотрел на кнарр, потом на плывущего и сказал словно нехотя:

— Так вот, значит, что у них на уме. Мужественный человек, кто бы он ни был!

Хельги не понял, о чём говорил вождь.

Пловец достиг айсберга, подтянулся и начал карабкаться наверх. Ему некогда было искать удобное место, он дважды съезжал по гладкому льду, падая в воду, и Ракни всякий раз ударял кулаком по ладони, ругаясь вполголоса. Было видно, как слабел, замерзая, неизвестный храбрец. Но вот ему удалось всадить в трещину нож и зацепиться. Он не полез высоко — только до первых острых зубцов. Снова помахал на корабль и торопливо потащил что-то из воды.

И Хельги понял наконец, за что хвалил его конунг. Вот кончилась тонкая верёвка, которую он принес с собой с корабля, и на смену ей пополз толстенный канат. Должно быть, человек не впервые возился на льду и умел отличить хрупкий от несокрушимого. Сдирая ногти, он обвёл моржовой петлёй надёжный выступ стамухи, прозрачно-голубой и крепкий, как халогаландский гранит… В третий раз махнул рукой, выпрямившись во весь рост, и до берега долетел слитный крик, с которым ухватили канат его друзья на корабле.

Люди хотели спастись, и неистовое усилие победило. Корабль закачался в безопасном фиорде, парус хлопал под порывами ветра, но эти порывы уже не могли его разорвать. Мореходы быстро спустили рей и на вёслах подошли к Оттаровой Стамухе.

— Мужественный человек, кто бы он ни был, — повторил Ракни сэконунг.

Хельги посмотрел на стамуху, но никого там не увидел. Он долго приглядывался и наконец нашёл спасителя корабля, неподвижно лежавшего на гладком плече горы… Люди с кнарра поднялись к нему и унесли своего товарища на корабль.

Конечно, они видели костры на берегу, боевую ладью около дома и воинов, ожидавших возле края воды. Но, промешкав совсем немного у Оттаровой Стамухи, кнарр с прежним бесстрашием двинулся к знакомой стоянке.

Ракни надел шлем, поправил нащёчники и застегнул их под подбородком. Воины позади него сомкнули щиты. Костры яростно трещали на ветру, разбрасывая искры. Пламя стелилось, растапливая снег. Кнарр заскреб килем по гальке и остановился. Потом оттуда бросили мостки, и Хельги увидел Вагна Морехода, стоявшего около борта.

Вернее, Вагн больше висел на плечах двоих крепких парней, бережно его подпиравших… У него были прямые волосы и совсем не было бороды, но Хельги вдруг увидел Оттара, поднявшегося из ледовой могилы и пришедшего к ним сюда с белым лицом и синими глазами, наполовину закрытыми!.. Не хватало только крови у рта, зато были лоб и щека, жестоко рассаженные о камни!..

Вот он шевельнулся, двинувшись вперёд, и друзья осторожно свели его по сходням на твёрдую землю. Они не боялись расправы. Они никого и ничего уже не боялись.

Вот наконец и встали друг против друга два кровника, Ракни сын Рагнара и Вагн Мореход! У Ракни в вороте куртки виднелась кольчуга. Люди в кольчугах редко бывают миролюбивы.

Вагн пошевелил губами, силясь что-то сказать… Ракни пришлось подойти к нему вплотную.

— Мои люди вымокли и замерзли, Ракни сэконунг, — медленно, с мучительным трудом прошептал Вагн. — Если ты хотя бы дашь им обсохнуть и обогреться, тебя не назовут несправедливым. А я сойдусь с тобой теперь или когда ты пожелаешь. Ты ведь не из тех, кто за смерть родича берёт серебром.

Там, где только что пробирался корабль, сокрушали друг дружку, вставали на дыбы и со скрежетом лезли на скалы могучие льдины, воздвигались и с грохотом рушились торосы — это раздосадованные тролли пожирали сами себя. Ветер срывал с вершин белые шапки, и снеговые полотнища то смешивались с тучами, то стремглав падали в воду. Вооружённые люди молча стояли лицом к лицу и смотрели на Ракни.

— Ну вот что, — вдруг хрипло, отрывисто выговорил конунг. — Тебе тоже найдётся место у очага, Вагн Мореход. Это говорю я, Ракни сын Рагнара из Северного Мера. И будет так, как я велю!

Деяния людей, подобных Ракни сэконунгу, не обсуждают. Так не обсуждают поступки древних героев: о них просто рассказывают, и всё. Дела героев и сами они слишком значительны, чтобы ругать их или хвалить. Для них нет обыденной мерки, и Ракни ныне встал с ними в рост. Убей он Вагна, и сага о его мести отправилась бы в путь от очага к очагу — великое и страшное дело, не всякому по плечу, угрюмая и громкая слава, что притянула бы к нему немало сердец!.. И всё-таки он сделал по-своему, Ракни, самый непреклонный мститель из всех ступавших на палубу корабля. Ракни, Переломивший Судьбу. Ракни, разорвавший пряжу норн и поднявшийся над здравым смыслом обыкновенных людей… Ибо отказаться от мести может поистине лишь величайший герой. Которому никто не указ, ни люди, ни Боги, ни судьба. Даже Оттар не помышлял о подобном, а уж как он хвалил Вагна и сожалел, что тому придется погибнуть!.. Ракни прошёл этот шаг за него и за себя. Но вот если бы Оттар не замёрз во льду, погубленный ничтожной местью раба… Как знать, что теперь совершилось бы на берегу? Как знать?..

А когда все двинулись к дому, Хельги приметил в сторонке Луга, почему-то не торопившегося в тепло. Хельги взял его за плечо. Ирландец нехотя обернулся, и Хельги увидел: по щекам монаха, застревая в рыжей густой бороде, скатывались слезы.

— Б'ионтэх ан фиар э, — трудно глотая, выговорил Луг. — Это был человек. Это был человек…

28. Беспределен тот океан…

Мать рассказывала Хельги и такое, о чём редко рассказывают сыновьям. Наверное, она считала его совсем уже взрослым и способным понять. А может, просто не с кем было поделиться.

В самое первое утро на корабле у отца она откинула полог и выбралась из палатки наружу… Это было дивное утро; солнце только что встало из-за великой реки, и дальний берег дрожал в сизом тумане. Корабль с вечера стоял на якорях, и люди спали на берегу — все, кроме отца, матери и сторожей. А рано утром и отец ушёл на совет к князю, и мать проснулась одна.

Она кое-как пригладила растрёпанные волосы и посмотрела за борт. Хотелось умыться, но мать впервые была на корабле и боялась насмешить сторожей, глядевших с кормы. Ведёрко с верёвкой так и не попалось ей на глаза, и она осторожно двинулась к сходням. Совсем молоденькая девочка, всего-то от роду шестнадцати зим. Или лет, как они считали там, в Гардарики. Всего-то на год постарше, чем был теперь её сын.

Когда она проходила мимо сторожей, одному из них показалось, что она смотрела по сторонам очень уж высокомерно. Мог ли уразуметь безусый мальчишка, что не будет иного взгляда у несчастной рабыни, сжимавшей остатки покалеченной гордости в слабеньком кулачке! Ведь она не родилась невольницей, мать. И мечтала, свободная, достаться единому, кто растопит неуступчивое девичье сердце, а не тому вовсе, у кого звонче брякнет кошель!..