Арес - Даниил Аксенов

– Может быть, и есть, ваша благость… – озадаченно произнес барон. – Дайте-ка мне немного подумать.

Лицо жреца озарила легкая улыбка. Конечно, он ни на секунду не допускал, что у какого-то захолустного дворянина в руках окажется настоящий подозреваемый, но вдруг кандидатура будет настолько подходящей, что сможет показать, как старается Аренеперт на благо церкви?

– Ваша благость, а что вы собираетесь делать с этим человеком?

Неожиданный вопрос чуть было не застал жреца врасплох, но тот сумел сохранить непроницаемое выражение лица.

– Господин барон, я не могу вам сказать. Это из разряда церковной тайны.

Алькерт сразу же нахмурился. Ему не нравилась игра втемную. Если бы жрец «скормил» ему какую-нибудь ложь, то, скорее всего, судьба Ролта была бы предрешена. Но так… не зная обстоятельств… Нет, барон не мог на это пойти.

Чтобы вникнуть в ход мыслей ан-Орреанта, нужно четко представлять себе, что он был за человек. Чрезвычайно жесткий, даже жестокий, осторожный и невероятно расчетливый. Алькерт пытался просчитывать последствия почти любого, иногда самого мелкого, своего поступка. Даже говоря с женой, он старался угадать заранее, какую реакцию вызовут те или иные слова. А уж общение с его небольшой армией и военачальниками было продумано до мельчайших деталей. Лишь разговоры с детьми барона частенько давали сбой, но лишь по той причине, что Алькерт относился к ним излишне эмоционально.

Сейчас тренированная расчетливость сработала, как положено. Она позволила быстро взвесить все за и против, и барон пришел к выводу, что выдавать Ролта нельзя, если не знаешь, что будут с ним делать церковные крысы. Может быть, его используют публично, как они это любят? Или даже отпустят, переведя в городскую тюрьму. И тогда есть большие шансы, что граф узнает, кем был наглый оскорбитель его сына. А ведь это не шутка! С одной стороны, сомнительная благодарность церкви, а с другой – реальный гнев сюзерена. По большому счету Ролта вообще нужно сейчас спрятать и никому не показывать вплоть до самого ухода из города.

– Ваша благость, мне нужно еще время, чтобы подумать. Хотя бы несколько дней. Мне показалось, что есть такой человек, но потом я рассудил, что странностей в нем особенных не было.

Улыбка медленно сползла с лица Аренеперта. Возможно, если бы барон вообще не намекал сначала, что такой человек имеется, жрец бы не принял отказ близко к сердцу, но сейчас, когда собеседник дал некоторую надежду…

– Вот как? Это значит, что вы отказываетесь идти навстречу скромному желанию церкви? – проговорил гость раздраженным тоном. – Не отвечайте, мне уже все ясно! Ну что же… я слышал, ваша дочь выходит замуж? Это правда?

– Да, ваша благость. – Барон не мог понять, куда клонит жрец.

– И это замужество увеличит ваше благосостояние, господин барон? За счет каких-нибудь угодий, например. Или еще чего-то.

– Возможно, увеличит… Но на что ваша благость намекает?

– Скоро узнаете, господин барон, скоро узнаете.

С этими словами Аренеперт резко развернулся и покинул комнату. Его движения выдавали негодование крайней степени. Не останавливаясь нигде, он прошествовал прямо к карете, погрузился в нее с помощью слуги и быстро уехал, сопровождаемый охраной.

Барон, выскочивший следом за жрецом на крыльцо, проводил его взглядом, а потом с тревогой обернулся к сотнику, стоящему подле:

– Керрет, я сейчас быстро съезжу к ан-Реттеа. Нужно его предупредить о том, что больше не могу тут оставаться. Пусть потом к нам приезжает или мы к нему. Переговоры-то почти закончены. А ты собирайся. Чтобы к моему возвращению все было готово. Мы покидаем Парреан.

Через час Виктор уже трясся на телеге, оставляя за собой в меру гостеприимный город. Погода была сумрачной, настроение – печальным, будущее – мрачным. В голове Антипова не имелось ни единой стоящей мысли, как теперь избежать печальной участи быть битым до смерти. Его охватила тоска, многократно усиленная невозможностью что-либо изменить. Теперь Виктору уже не казалось, что жизнь лесоруба лишена приятностей. Жизнь ведь все-таки! Ему даже стало немного стыдно, что он жаловался раньше на свое существование. Оно, если рассудить, было безоблачным. Как и все остальные люди, Антипов при невезении думал, что хуже не бывает, но потом, когда случалось что-то невообразимо худшее, мнение изменялось. Прошлое может быть улучшено, но лишь с помощью плохого настоящего.

Виктор пару часов сидел и хмурился, ни с кем не разговаривая и даже не смотря по сторонам. Но потом, когда тоска достигла невероятных вершин, что-то изменилось в нем. Отчаяние потребовало выхода. И Антипов не стал сопротивляться этому чувству. Если оно само стремится к облегчению, то пусть, он не будет препятствовать. И, как случалось дома в минуты хандры (не такой выраженной, но ощутимой), Виктор запел. Звуки, сначала тихие, постепенно набирали силу, позволяя его новому голосу раскрыться в полной мере. Еще раньше, когда выяснилось, что в этом мире он на самом деле умеет петь, новоявленный сын лесоруба задумался о своем репертуаре, который мог бы использовать для тренировок. Он даже мысленно перевел начерно несколько песен, пренебрегая рифмами. И сейчас печальные и тягучие звуки понеслись над кортежем. Виктор исполнял на местном языке весьма смелый перевод «Эй, дубинушка, ухнем» – идеального произведения для баса.

Сначала певческие упражнения остались незамеченными окружающими, но после первого куплета сотник Керрет поравнялся с незадачливым узником.

– Что поешь, Ролт? – с интересом спросил он, поглядывая с высоты лошади. – Я такого еще не слышал.

– Это песня лесорубов, господин сотник, – печально ответил Виктор. – В ней поется о том, как тяжело тащить бревна из леса.

– Ну-ну… – Керрет слегка отъехал.

После «Дубинушки» Антипов сделал паузу, необходимую ему для того, чтобы вспомнить примерный перевод другой заунывной песни: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня». И не успел он начать, как понял, что это сразу же произвело большее впечатление. К нему приблизились не только сотник, но и значительная часть солдат. Виктор почувствовал, что настал его певческий дебют. Несмотря на плохое настроение, он решил не разочаровывать публику. Тем более что никто ему не задавал вопросов, все только прислушивались.

Затем Антипов опять взял тайм-аут. Он решил выступить с явным шлягером про «дороги, пыль да туман», рассудив, что напоследок хоть получит удовольствие от внимания слушателей. Перевод этой песни был сделан из рук вон плохо, но бывший студент особенно не заморачивался даже с ударениями, рассудив, что непритязательные воины и слуги удовольствуются мелодией и смыслом текста. Заменив «выстрел» на «полет стрелы», Виктор с блеском и грустью спел очередную партию, сожалея о том, что не может брать уроков вокала, а если и может, то уже не успеет.