Рецепт Мастера. Революция амазонок. Книга 1 - Лада Лузина

Катерина знала — и опустила глаза. Она всегда смущалась, натыкаясь на несоответствия в старой и новой истории, понимая, все эти изменения вызваны ими Тремя, их поступками, о витиеватых и длинных последствиях коих они даже не подозревают.

Согласно прошлой редакции, отец авиатора — известный психиатр Иван Алексеевич Сикорский давным-давно должен был не лечить, а лечиться… Лежать на предсмертном одре, сломленный неизлечимой психической болезнью, растерявший друзей, потерявший доброе имя, работу в университете, опозоренный диким делом Бейлиса… И иудей Митя Богров вряд ли б обратился к нему за помощью!

Вот только не было в славном граде Киеве прогремевшего на весь 1913 год суда над евреем Менделем Бейлисом, обвиненном в ритуальном убийстве 13-летнего мальчика Андрюши Ющинского. Катя не подозревала, что сделали они Трое, чтоб стереть позорный плевок с лица Города, но кроме них сделать это было ведь некому…

Однако куда больше ее смутило еще одно — новое проявление дежавю:

«Мише он не по нраву. Трудно сказать отчего. Только имя услышал, так разозлился… преступник, злодей. А как по мне, милейший старик».

У казненного в 1911 году Мити нашумевшее в 1913 дело Бейлиса и не могла вызвать никаких дежавю. Но в памяти Митиного помощника Миши (Мойше) Мордковича ошибка эксперта-психиатора Сикорского, поддержавшего на суде обвинение, оставила незабываемые впечатления.

И пусть они стерли историю. Старый рисунок все равно проступал, как оттиск карандаша на бумаге. И его линии были вписаны в новый узор, и неотделимы от него, так же, как ночные кошмары Мити неотделимы от Катиной жизни.

«Вот оно что, — внутренне вздрогнула Катя, — вот главное, что нужно понять!»

Они стерли блистательный путь Анны Ахматовой. Но…

Ее стихи все равно прозвучали — озвученные Дашей!

Петр Столыпин все равно умер…

Все изменилось, но — ничего не изменилось! Ничего!

Господь все равно все сделал по-своему?

— Все, — Митя с сожалением выпустил Катю из объятий, — пойду к себе, умоюсь с дороги. Прости, не смог удержаться, хотел перво-наперво тебя повидать. К обеду спущусь, обо всем расскажу. Поездка была очень успешной…

— Митя, возможно, моя просьба покажется странной, — сказала Катерина. — Впрочем, тебе она не составит труда. Не мог ли ты разузнать, при каких обстоятельствах Петр Столыпин умер от инфаркта четыре года тому?..

— Конечно, Катюша, — он не спросил зачем-почему. Захочет — сама расскажет, не расскажет — значит неважно. Нежно коснувшись губами ее волос, он пошел к двери.

Катерина вернулась к столу, отперла ящик, где лежала фотография Анны.

«Точно, — с облегчением сказала Дображанская дивану-модерн. — Я вспомнила, где я тебе видела…»

Глава четырнадцатая,

в которой мы идем на вечерницы

— Держись, сейчас такое увидишь…

Акнир щелкнула пальцами.

Даша едва не вскрикнула — мимо ехал допотопный советский троллейбус. Желто-красный, округлый, он впечатлил ее куда больше, чем холод и снег, — зима, мигом скользнувшая под тонкую рясу, запорошившая взгляд. Мир туманило белое крошево.

— Мы что, в Настоящем? Предупреждать надо!

Встреча со временем, которую она упрямо оттягивала, отнюдь не обрадовала, скорее обременила ее.

— Мы ж не переоделись, — возразила она нежеланному веку, хотя неуместность наряда не волновала Чуб сроду.

— Зачем? — хмыкнула младшая инокиня. — Монашки и в Африке, и в ХХ веке — монашки.

— В ХХ? — поймала информацию Даша. — Значит, мы не к моей маме идем? — Ей враз полегчало.

— Не бойся, — Акнир подняла руку и шагнула на проезжую часть, чтоб остановить попутку. — Мы идем к моей.

Чуб не судилось почувствовать зиму, ее бросило в жар — из огня да в полымя.

— Не бояться? — поразилась абсурдному предложенью она. — А что твоя мама скажет, когда нас вместе увидит? Она ж нас на месте убьет!

— Она нас не узнает. Мы еще не родились. Сейчас 1972 год.

Чуб посмотрела направо и не увидела там ни нового памятника Княгине Ольге, ни древнего Михайловского монастыря — белая горка Владимира была девственно чистой, ничто не заслоняло язычески-прекрасный пейзаж — белый скованный льдом Днепр и противоположный берег. Мимо шла барышня в приталенном пальто и сапогах на массивных квадратных каблуках. Ее сопровождал гражданин в подстреленном пальтишке и шапке-пыжике. Спутник нес в руках почти бесценный, перевязанный бантом «Киевский торт» в круглой коробке с каштаном.

Рядом с Акнир остановилась прикатившая еще из 60-х допотопная «волга» с оленем на капоте. Судя по взгляду, водителя остановило сугубо любопытство — в Городе, где оставшиеся в живых церкви и монастыри величали историческими заповедниками, монашенки, голосующие на дороге, встречались реже, чем Деды Морозы.

— Подбрось к Щекавице, — вежливо поименовала Акнир Лысую Гору. — Через Глыбочицкую. Дальше я покажу. — Девчонка и не пыталась корчить черницу. Откуда водиле — дитю атеизма — знать, как ведут себя настоящие инокини? — Тебе там понравится, — пообещала она Даше Чуб, — ты ж любишь маскарады.

— А мы че, в общежитие театрального едем? — оживилась та. — Я знаю этот прикол. Его построили на Лысой Горе.

— Все верно. Но нам не туда…

Водитель включил радио. Под бодрую песню Кола Бельды

Мы поедем, мы помчимся на оленях утром раннимИ отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю

оленья «волга» промчалась по Большой Житомирской, Артема, свернула на Глыбочицкой, повернула…

И Город выкинул штуку, какую выкидывает по сей день, поражая непосвященных в свои тайны.

Признайтесь, случалось ли с вами такое? Идя по знакомой, исхоженной киевской улице, обросшей привычными хрущевками, панельками, сталинками, химчистками и магазинами, вы вдруг сворачиваете на примкнувшую к вашей знакомой — незнакомую, загадочную узкую улочку… И, пройдя метров сто, останавливаетесь, испытывая мистический страх горожанина, потерявшего Город.

Привычный и безопасный Киев исчезает. Вы, коренной киевлянин, минуту тому прогуливающийся по центру столицы, вдруг оказываетесь где-то за городом. Приметы цивилизации пропадают. (Где вы, высотки, почта, химчистка, супермаркет? Были ли вы?) Заманившая вас улочка петляет змеиным зигзагом — то скручивается в клубок, то круто падает вниз или устремляется вверх, в обросшую непроглядною чащей безвестность. Дорога сужается, с двух сторон на вас наступают кусты и деревья. И лишь за одним из них вдруг проглянет дощатый забор крохотной хатки. Кто там живет? Кто может жить в теремке на Лысой Горе?