Ордер на убийство (сборник) - Роберт Шекли

Миссис Коулмен сбавила тон.

— Да, польза от вашего массажа, конечно, есть, тут ничего не скажешь, — признала она, поглаживая шею. — Но одно дело ваша рука, а другое моя шея! Попробуйте-ка этот нож на себе…

Энджи улыбнулась.

Отменный обед почти примирил Эла с тем, что ему придется еще три месяца отбывать повинность в клинике. А потом, подумал он, благословенный год на благословенном Южном полюсе. Уж там-то он будет работать по своей специальности — тренировать в телекинезе детей от трех до шести.

Прежде чем приступить к работе, Эл по привычке бросил взгляд на распределительный щиток. Увидев, что под номером одного из врачебных чемоданчиков горит сигнал тревоги, он не поверил своим глазам. Такого не бывало с незапамятных времен. Какой же это номер? “Ах так, 674101. Вот оно что”. Эл заложил номер в карточный сортировщик и вскоре получил нужную информацию. Как и следовало ожидать, беда стряслась с хемингуэевским чемоданчиком. В таких случаях Эл обычно оставлял чемоданчик на произвол судьбы. В чьи бы руки чемоданчик ни попал, вреда от него быть не может. Отключишь чемоданчик от сети — нанесешь урон обществу, оставишь в сети — он того и гляди принесет пользу.

Эл срочно вызвал начальника полиции.

— С помощью набора мединструментов № 674101, — сказал он начальнику, — совершено преступление. Чемоданчик потерял несколько месяцев назад доктор Джон Хемингуэй.

Полицейский взъярился. “Вызвать Хемингуэя и допросить”, — сказал он. Ответы доктора Хемингуэя его удивили, а еще больше удивило то, что убийца находится вне пределов его юрисдикции.

Эл постоял немного у распределительного щитка, отключенная энергия мигнула красным огоньком тревоги, в последний раз предупреждая — набор 674101 в руках убийцы. Эл со вздохом выдернул штепсель, и красный огонек погас.

— Как бы не так, — глумилась миссис Коулмен. — Мою шею вы готовы резать, а свою небось побоитесь!

Энджи одарила ее такой блаженной улыбкой, от которой потом трепетали даже видавшие виды служители морга. Она уверенно поставила шкалу кожного ножа на три сантиметра и улыбнулась. Она не сомневалась, что нож пройдет только через ороговевшие ткани подкожного слоя и живые ткани кожи, загадочным образом отодвинет крупные и мелкие кровеносные сосуды и мышечные ткани…

По-прежнему улыбаясь, Энджи приставила нож к шее и острый, как бритва, микротомный нож перерезал крупные и мелкие кровеносные сосуды, мышечные ткани и зев. Так окончила свою жизнь Энджи.

Когда через несколько минут прибыла полиция, вызванная вопящей, как сирена, миссис Коулмен, инструменты уже покрылись ржавчиной, а сосудистый клей, гроздья розовых, резинообразных альвеол в пробирках, клетки серого вещества и витки нервов превратились в черную слизь. Пробирки откупорили, и из них на полицейских пахнуло мерзким запахом разложения.

Роберт Силверберг

ТОРГОВЦЫ БОЛЬЮ

Заблеял телефон. Нортроп легонько двинул локтем вмонтированный заподлицо переключатель и услышал голос Маурильо:

— Получили гангрену, шеф. Необходима ампутация сегодня же.

Нортроп почувствовал, как застучало в висках при мысли о действии.

— На сколько чек? — спросил он.

— Пять тысяч за все права.

— Без анестезии?

— Нет, — ответил Маурильо, — я старался любыми уговорами.

— Что ты предложил?

— Десять. Они не согласились.

Нортроп вздохнул.

— Видимо, мне придется взять это в свои руки. Где пациент?

— Больница Клинтон Джинерэл. В общей палате.

Нортроп поднял нависшие брови и зарычал, зло глядя в экран.

— В общей палате? И ты не смог их уломать?

Маурильо словно сжался:

— Родственники упорствовали, шеф. Старику уже ни черта не нужно, но родственники…

— О’кэй. Сиди на месте. Я выезжаю, чтобы завершить сделку, — огрызнулся Нортроп.

Он выключил видеотелефон и достал из стола пару чистых бланков: вдруг родственники отступятся. Гангрена гангреной, а десять тысяч — это десять тысяч. И бизнес — это бизнес. Фирмы теребят его. Нужно поставлять товар или убираться отсюда ко всем чертям. Он ткнул большим пальцем автомат-секретарь:

— Машину через тридцать секунд к выходу на Саус-стрит.

— Слушаюсь, мистер Нортроп.

— Фиксировать все звонки в течение получаса. Я еду в Клинтон Джинерэл. Не хочу, чтобы звонили туда.

— Слушаюсь, мистер Нортроп.

— Если позвонит Рэйфилд из Главного управления, сказать, что я готовлю для него нечто первоклассное и… — о, черт, — я позвоню ему через час.

— Слушаюсь, мистер Нортроп.

Нортроп бросил сердитый взгляд на механизм и покинул кабинет. Гравитационная шахта камнем пролетела сорок этажей за время, какое трудно было зафиксировать. Машина ждала там, где было приказано. Длинный, обтекаемый “Фронтенак-08” со стеклянным, пуленепробиваемым верхом. На работников компании сплошь да рядом нападали всякие психи.

Он откинулся назад, уютно погрузившись в плюшевую обивку. Машина спросила, куда ехать. Нортроп указал путь и добавил:

— Подбодриться бы чем-нибудь.

Из аптечного ящика прямо к Нортропу выкатилась таблетка. Он с усилием протолкнул ее в себя. “Маурильо, меня тошнит от твоей работы, — думал Нортроп. — Не можешь самостоятельно завершить сделку. Хотя бы разочек. — И он мысленно заметил себе: — Маурильо отстранить. Компания не может терпеть неэффективность”.

Старая больница размещалась в примитивном архитектурном нагромождении из зеленого стекла, столь популярном шестьдесят лет тому назад. Плитообразное здание без признаков изящества или индивидуальности.

Дверь главного входа раздвинулась и пропустила Нортропа внутрь. Ударил в нос привычный запах больницы. Большинство людей находит его неприятным. Однако не Нортроп. Для него это запах долларов.

Больница была настолько старой, что до сей поры там работали санитары и сестры. Конечно, механизмы сновали по коридорам туда и обратно, однако здесь и там сестры среднего возраста все еще не сдавали своих позиций — ловко тащили поднос с кашей, а трясущийся санитар помахивал щеткой.

На заре своей деятельности в телевизионной компании Нортроп делал документальные фильмы об этих живых ископаемых больничных коридоров. За один ему присудили премию. Он помнил этот фильм — морщинистые, с отеками под глазами лица сестер и сменившие их сверкающие механизмы, живое олицетворение нечеловеческого в больницах нового типа. Прошло много времени с той поры, как Нортроп делал подобный фильм. Нынешняя жизнь диктовала хронику другого рода, особенно с того дня, как появились интенсификаторы и телепередачи о медицине стали искусством.