Солдаты Омеги (сборник) - Виктор Глумов

На привал они остановились после полудня, решив, что достаточно запутали следы. Омеговцев ни видно, ни слышно не было, земли вокруг простирались бесхозные. Даже траву погребли пески. Оказалось, что из Артуровых людей с ним ушли только семеро, включая Курганника. И отряд дезертиров взбунтовался. Здесь, в пустыне, авторитет Артура, облаченного в омеговскую форму, неуклонно падал.

— Да пойми ты, дурья твоя башка, — втолковывал Курганник жирному одышливому торговцу, — если они за тобой в деревню явятся, всех перестреляют. А так, глядишь, деревню и не тронут.

На лице торговца застыла мрачная решимость:

— Не тронут?! Уводить людей надо! Сейчас омеговцы прочухаются и в наши деревни поедут! А я не трус! Я лучше бой встречу, чем в песках отсиживаться!

— Дурак. — Курганник вытер обильно проступивший пот. — Ну и катись себе.

Артур хотел возразить, но аргументы кончились.

— Ну и покачусь. Эй, ребяты! Грузимся — и по хатам! А эти… умники пусть себе жарятся! Через неделю вернемся, заместо ящерок к пиву прихватим!

Жирному ответили угодливым хохотом. Артур беспомощно смотрел, как чужие садятся в грузовики, как уезжают, обдавая остающихся жаром перегретого металла и песком из-под колес. Рядом с ним стояли семеро земляков.

Отсидеться в песках не выйдет: в грузовике ни воды, ни еды. Хорошо, чужие топливо не слили, а то и правда поджарились бы, как ящерки.

— Ну, решай, что делать, — вздохнул Курганник. — А мы — люди простые. Мы с тобой пойдем.

Артур задумался.

— Нужно место, чтобы спрятаться. Но подальше от деревни. Остальные-то наши что, в гарнизоне остались?

— Да отож, — пожал плечами коновал. — Струсили. У кого бабы, у кого дети. Мы к складу побежали, а они, значит, к казармам. Эх, перебьют ведь…

— Все под смертью ходим. — Погонщик Паш дернул огромным кадыком. — Чему быть, того не миновать.

— К Москве надо идти, — решил Артур. — Там нас не ждут. Попробуем в тылу отсидеться — мигом вычислят, а в Москве людей много. Затеряемся.

Его предложение встретили одобрительным гулом.

Ориентировались по солнцу, карты под рукой не оказалось, и только Курганник утверждал, что бывал в этих краях и знает, куда ехать. Артур давно утратил направление и не понимал, в какой стороне родная ферма, где гарнизон. Поднявшийся ветер замел песком следы колес. Стало нестерпимо жарко, но тени, чтобы укрыться, не было. Люди в кузове страдали, Паш изрекал утешительные банальности, на него вяло огрызались.

Пески наконец-то сменились землей с редкой растительностью, но по-прежнему безводной и потому необитаемой. Артур первым заметил движение впереди. Сидевший за рулем Курганник подслеповато сощурился:

— Да я ж старый! Не вижу ничего!

— Ну как не видишь? — расстроился Артур. — Вон, правее, смотри! Деревня, что ли?

Послеполуденный воздух дрожал от зноя, но кажется, вдали маячили шатры, а у шатров этих бегали люди.

— Не должно тут никого быть, — твердо сказал Курганник. — Мираж это.

Чем ближе подъезжали, тем понятней становилось: никакой не мираж. Курганник резко затормозил, и Артур не удержал равновесия, упал с сиденья, выставив руки вперед. В кузове заорали, на все лады проклиная водителя. Курганник с безучастным видом вцепился в руль. Обежав грузовик, распахнул дверь охотник Маклай, красное лицо его было перекошено, а глаз косил больше обычного.

— Охренел?! — Маклай схватил Курганника за ногу и сдернул на землю. — Мы чуть не убились! Паш грохнулся, башку проломил!

Выскочив следом, Артур заметил, что охотник вооружен: наверное, решил, что на грузовик напали. Рядом появились остальные, хмурые и намеренные бить Курганника. У Паша вздулась здоровенная шишка на лбу — Маклай малость преувеличил, как всегда. Люди жаждали объяснений. Будто очнувшись от тяжелого сна, коновал обвел собравшихся мутным взглядом:

— Впереди людоеды. Здесь им не место.

— Какие еще людоеды? — Маклай бо́льшую часть времени молчал, но если уж начинал говорить, никому не давал слова вставить. — Ты что несешь, манисов лекарь?!

— Натуральные людоеды. — Кряхтя, Курганник поднялся с земли и начал отряхиваться.

«Лишь бы не обиделся, — подумал Артур, водился за коновалом такой грешок, — а то убежит, ищи его потом». Но Курганник пока не думал обижаться.

— Это, Маклай, такая дрянь, что тебе и во сне не снилось. Даже когда ты с Глашей обжимался. Они в Донной пустыне живут.[5] Жрут, понимаешь, всех, кто в гости приходит, а иногда и друг дружку. Это такая пакость, голыми руками бы мочил. Мы там с дружбаном бродили по своим делам. Страшное место, гиблое. А тут эти: налетели, дружбана сразу ножом своим из плавника катрана прирезали, что твою свинью, а меня решили позже схарчить. Валяюсь, по рукам-ногам связанный, смотрю, как дружбана на куски разделали и жарят. — Курганник позеленел. — Жду, когда моя очередь настанет, совсем простился с жизнью…

— И что? — не выдержал Паш.

— Что-что, сожрали его, не видишь разве? — заржал кто-то за спиной Артура.

Курганник все-таки обиделся:

— Это ты меня сейчас дерьмом назвал, да, Щуплый? Ты прямо скажи. Не бойся.

— Да ты что! — Щуплый вышел вперед, заискивающе улыбнулся, замахал рахитичными ручками. — И в мыслях не было! Это я над Пашем…

— Ладно. Будем считать, ты правду говоришь. В общем, жду я своей очереди. А эти суки уже чавкают, дружбановы косточки обсасывают…

— Так как ты выкрутился-то? — Паш аж подпрыгнул.

— Так и выкрутился. Обыскали меня плохо. Веревки разрезал и убежал. Отомстить за дружбана — и то не отомстил.

Стало тихо. Маклай сопел: он исчерпал весь запас слов, поэтому обошелся жестами: огладил трофейный автомат. Несмотря на косоглазие, Маклай был отменным стрелком, лучшим на ферме после хозяина.

— Люди, нам бы от погони уйти, — тихо напомнил Артур. — Побыстрее в Москву попасть. Обойдем кочевников стороной. Хотя я не понимаю: откуда они взялись?

— Откуда бы ни взялись, — Курганник смотрел поверх голов, — а я их обходить не намерен. Один пойду, если надо. Сдохну, но с собой хоть кого прихвачу… Ты, Артурка, не представляешь, как воняет жареная человечина.

Артур огляделся в поисках поддержки и понял: наплевав на здравый смысл, его отряд пойдет мстить за неведомого друга Курганника. И даже если это не людоеды, а совсем другое племя, — перестреляют всех до единого или сами полягут.

— А ты, — Курганник ткнул пальцем в Артура, — если хочешь, оставайся. Мы потом за тобой вернемся.

— Все пойдем, — буркнул Артур. — Но это глупость, так и знайте. Надо хоть поближе подъехать, может, они и не людоеды.

— Поближе надо, — согласился Курганник. — Издалека стрелять неудобно, не попадем еще. Гранаты есть у нас?

Ыыхр вознес полуденную хвалу всем богам по очереди: жаркому Ярю, громовому Перу, обильногрудой Ши и прочим, поменьше. Племя простерлось ниц, моля богов о добыче, — с тех пор как черные люди без лиц, говорящие на чужом наречии, на своих гремящих повозках вторглись во владение Ыыхра и племени пришлось бежать из пустыни, много дней они жили впроголодь. Стариков уже подъели, бесплодных баб и хилых детей — тоже. Настала пора жеребьевки. Сегодня же ночью кто-то отдаст свою плоть роду, чтобы у остальных были силы продолжить движение.

Сегодня ночью будет праздник: сперва все выпьют немного настойки кактуса-мамми, захмелеют и споют священные песни, потом Ыыхр вытряхнет из мешочка, что всегда на поясе, камни: все серые и только один — белый. Камни пересчитают, сложат в кувшин с широким горлом, и каждый, кто выше бедра вождя, будет тянуть жребий. Тот, кому выпадет белый, проведет оставшееся время так, как пожелает, с лучшими мужчинами и женщинами поселка, в неге и ласках. А в тот момент, когда духи тьмы покинут Пустошь, уступая место духам рассвета, с первыми лучами Яря Ыыхр своим мечом отсечет голову счастливцу. Потому что высшее блаженство — погибнуть во благо рода.

Иногда Ыыхр жалел, что не может отдать свою плоть, накормить страждущих: племя без вождя обречено на смерть.

К Ыыхру подошел его старший сын, Угр. Вождь невольно залюбовался парнем: смуглое тело его блестело в свете Яря, волосы торчали во все стороны, как ветви дерева, в носу он с гордостью носил кость врага, убитого еще дома, на родных землях. Угр преклонил колени, иссушенный Ярем, но сильный, как ураган, быстрый, как панцирный волк, и опасный, как сама смерть.

— Отец мой Ыыхр! — Он простерся ниц и коснулся обеими ладонями земли. — Позволь мне на исходе ночи отдать себя роду!

Ыыхр почувствовал, как слезы подступают к глазам. Растроганный благородным жестом сына, он тоже преклонил колени и коснулся ладонями земли в знак почтения, но слова его шли не от чувств, а от разума:

— Сын мой Угр! Нет сильнее тебя в племени! Нет бойца лучше! Так пусть боги решат, лишится ли племя тебя сегодня или в другой раз!