Солдаты Омеги (сборник) - Виктор Глумов

Она продолжала что-то болтать, не требуя, впрочем, ответа, и капитан решил уже было завалить ее на тюфяк, но аппетитная Зойка опять выскользнула из его рук:

— Возьми меня с собой, миленький! Я обузой не буду!

Лекс перешел в наступление: сгреб Зойку в охапку, повалил-таки, задрал подол платья. Это ее не смутило, она не затыкалась ни на мгновение. Лекс понял, что, несмотря на несомненные Зойкины достоинства, под нескончаемый поток ее слов он ничего не сможет. Поцелуи не помогали: девица уворачивалась. Отчаявшись, он буркнул:

— Нельзя женщинам на войну. Приказ.

Зойка от удивления замолчала. Лекс принялся лихорадочно расстегивать брюки. Зойка несколько раз хлопнула глазами, взвизгнула и скатилась с тюфяка, поправляя платье. Она плакала.

— Все вы, мужики… пообещаете, а самим только бы под юбку залезть… А я честь берегу!

Лекс очень сомневался в наличии у Зойки чести. Но сама девица, похоже, считала себя соблазненной.

— Иди отсюда! — зашипела она на капитана. — Только время потеряла! Другой бы не обманул! Иди, а то заору! Бабы прибегут, от тебя места мокрого не останется.

Пунцовый от стыда и ярости Лекс молча приводил себя в порядок. Вот ведь бабы. Старая, как мир, уловка: своим телом купить себе безбедное существование. Под причитания и ругань Зойки он выскочил на улицу и первым делом глянул на хронометр: привал уже закончился, и Лекс задерживал отправление колонны. Он кинулся к воротам. Деревенские, вышедшие проводить военных, бросали на капитана насмешливые, как ему почудилось, взгляды.

Пока Лекс проверил, пополнил ли завхоз запасы, пока провел перекличку личного состава — прошло еще полчаса. Явился второй ротный, капитан Тойво, получивший звание гораздо раньше Лекса за выслугу. Тойво был постарше, плотный, широкоплечий, с высокими залысинами. Остатки черных кудрявых волос топорщились за ушами. У лица капитана Тойво, казалось, было два выражения: «брезгливый зануда» и «улыбчивый добряк». Сейчас Тойво всячески старался изобразить дружелюбный интерес, но получалось плохо, только выпуклые карие глаза смотрели сочувственно.

— Таки проблемы, капитан Лекс? — Тойво грассировал. — Таки почему не едем, я бы спросил?

— Небольшая задержка, капитан Тойво. Не волнуйтесь, сейчас отправимся.

— Если бы меня послушали, я бы сказал, что задержка бывает несколько после опоздания капитана и таки вовсе не у колонны… Ну, раз вы считаете, что волноваться нечего, я таки вам поверю и пойду себе к своим ребятам, которые, конечно, зря волнуются. Вы знаете, что говорила в этих случаях моя матушка? «Бардак, — говорила матушка, — бардак, Тося, начинается везде, где собирается много молодых людей». И таки на примере нашей армии я вижу, что матушка была права, как всегда. Ну таки я пойду к своим ребятам, раз у вас задержка, капитан Лекс.

На протяжении всей нотации Лекс стоял без движения. Безусловно, Тойво прав. Может и жалобу руководству настрочить, хорошо, что пока нытьем ограничился. Вопреки своим обещаниям, Тойво не ушел, а остался стоять над душой, пока Лекс, суетясь и все сильнее злясь на себя, завершал подготовку к отбытию.

Наконец можно было ехать, и Тойво, не попрощавшись, медленно двинулся к своей роте. Лекс сжал кулаки. Он Тойво еще в гарнизоне терпеть не мог, но тогда Лекс был лейтенантом, и капитан его не трогал. А в походе, видимо, оторвется по полной, весь мозг съест. Как и завещала ему матушка.

— Ну наконец-то! — возликовал Глыба. Танкер тронулся так резко, будто лейтенант только и ждал случая рвануть оба рычага управления. — А я уж думал, капитан, до ночи не уедем. В обход субординации прими совет: ты — пример для подражания. Если ты дурака валяешь, лейтенанты, сержанты, рядовые — все, кроме нас с Барракудой и Кусакой, тоже валяют дурака. Ты опоздал — теперь они будут опаздывать. Если хочешь, чтобы в роте был порядок, — веди себя безупречно.

— Глыба, — простонал Лекс, — мне и так Тойво своей матушкой… А теперь еще ты!

— Стыдно? — оживился Барракуда. — А что, девка-то не дала, что ли? Пообещала, да не дала? — И довольно заржал.

Лекс хотел напомнить о своем звании, но сдержался. Эти люди знали его еще сопляком и сейчас стыдили по-дружески.

Глава 5

Макс

На центральной площади толпились люди — свои, ни одного заезжего. Младший сын старосты, прыщавый Угрюмка, бил в колокол. Сам староста, кузнец Молот, замер у колодца, широко расставив ноги. Макс кожей ощутил: что-то случилось. Если то, о чем он грезил долгие годы…

Мужики галдели, пялились на Молота с надеждой и страхом. Сохраняя невозмутимость, староста откашлялся и проговорил:

— Я получил донесение. Послезавтра в гости пожалует Омега. Порядки свои устанавливать будет. — Сплюнул под ноги.

Толпа возмущенно загудела. Деревня, даже скорее городок, существовала сыто и безбедно. После того как неподалеку построили гарнизон, жизнь у людей наладилась, как и в других селениях, находящихся недалеко от омеговцев.

Выдержав паузу, Молот пророкотал:

— Говорят, война у них. Большая война. Омеговцы отбирают еду, угоняют мужчин на войну. Люди потом с голоду мрут. Посоветоваться хотел: мужики, что делать будем?

Бабы, засевшие в тени домов, заголосили.

— Уходить! — крикнули из толпы.

— Да, — поддержал крикуна толстяк с головой гладкой и блестящей, как яйцо маниса.

— Не могу, у меня работы много, я останусь, — буркнул тощий мельник Лопасть, подергав седую бороду.

Он стоял рядом с Максом и, похоже, не был напуган. Хотя кто его знает? Лопасть бесчувственный, как симбионт. Говаривали, что он симбионт и есть, потому весь сезон один потрепанный плащ и носит. Нормальный человек давно поджарился бы в том плаще. Бабы у мельника нет, дружбы он ни с кем не водит, денно и нощно на мельнице своей пропадает. Даже помощников не берет.

— Останется он! — всплеснул руками Мыш — маленький шустрый скотник. — Да кто тебя спросит?! Цоп — и в гарнизон.

Мельник раздул ноздри, пошевелил усами, но смолчал.

— Разграбют! — заголосила Тося, сложив пухлые руки на необъятной груди. — Ой, разграбют! Шо ж делыть-то? Ой, горе горькое!

— Смолкните! — рявкнул Молот, свел у переносицы кустистые брови, потер сизый носище и изрек: — Сегодня делаем недоделанное, собираем пожитки и выдвигаемся на рассвете.

— Ой, горе, горе-е-е! — голосила другая баба — кто это, Макс за спинами не видел.

— Скотину жалко бросать, — сказал Мыш, похоже сам себе. Его длинный нос-хоботок шевелился, как у животного.

— Голосуем, — пророкотал Молот. — Кто за то, чтобы уходить? — И первым вскинул ручищу, поросшую черными курчавыми волосами.

— А точно омеговцы идут? — не унимался Мыш.

— Когда я вам врал? — Староста ударил себя кулаком в грудь, его пузо-барабан колыхнулось.

Макс скрипнул зубами. Хоть бы постеснялся, дерьмо ползуновье! Все знали, что Молот — лжец еще тот, и это не самый страшный его порок. Если заподозрит, что его интересы страдают, ни перед чем не остановится, волчара ненасытный! И что отец Макса с крыши по его вине свалился и покалечился, тоже все знали, но предпочитали помалкивать — боялись Молота и его головорезов. Вон глазенками зыркают. Пока отец Макса был старостой, урожай и приплод поровну делили и плату для омеговцев тоже одинаковую брали. Теперь же что идет в гарнизон, а что — в подвал Молоту, непонятно. И все молчат. Скажет кузнец Молот прыгать в Разлом — прыгнут. Велит удавиться — удавятся же! Ропщут по углам, а как до дела доходит, хвосты поджимают. Вон тянут ручонки, голосуют. А если подохнет выродок, пир закатят. Все, кто Молоту противостоять вздумал, либо мертвы, либо уехали из поселка. И ведь с омеговцами нынешний староста на короткой ноге — пожаловаться некому. Но сколько веревочке ни виться — конец будет, отберут власть у Молота. Лучше сделать это сейчас, чужими руками.

— А ты, гончаренок, что? — Сосед Митек ткнул Макса в бок. — Никак остаться решил?

— Задумался просто, — подавив ненависть, буркнул Макс и проголосовал как все.

Он пять сезонов вынашивал план, как избавить поселок от коросты по имени Молот, — наконец момент настал. Он справится.

Легкое касание — Макс подпрыгнул, сбросил руку с плеча и лишь потом обернулся: Надин. Чуть раскосые глаза блестят, на высоких скулах горит румянец.

— Извини, — прошептал Макс. — Что-то я сегодня не в себе.

Мужики окружили старосту и принялись обсуждать подробности бегства. Бабы, сбившись в кучки, причитали поодаль.

— Ничего, — Надин взяла его под руку, — идем отсюда.

Последний раз обернувшись, он встретился взглядом со старостиным сынком Угрюмом. Парень надул губы и смотрел с ненавистью. Набравшись смелости, Макс улыбнулся от уха до уха. Недолго Молоту осталось издеваться!