Солдаты Омеги (сборник) - Виктор Глумов

С высоты полета авиетки, если бы нашлись желающие посмотреть, продвижение войск Омеги выглядело бы величественно.

Вероятно, сперва несуществующий наблюдатель удивился бы: из всех гарнизонов, разбросанных от Донной пустыни до Кавказа, от Кавказа до Москвы, уезжали грузовики и танкеры. Это началось по команде, на рассвете. По пыльным дорогам Пустоши, поднимая клубы пыли, ползли сотни единиц боевой техники: на север, на восток и на запад, навстречу друг другу и вперед, к Москве. Разрозненные колонны должны были объединиться позже и создать несколько фронтов, чтобы нанести решающий удар. В полдень, повинуясь сигналу, полученному из Цитадели Омега, войска остановились на привал в заранее намеченных местах.

Если бы наблюдатель все же был, он присвистнул бы удивленно: над всей Пустошью поднялись дымки́ полевых кухонь.

И еще наблюдатель отметил бы: кетчеры, шайки наркоманов, мелкие кочевья мутантов разбегались и прятались кто куда, испуганные внезапно начавшейся кампанией.

Но наблюдателя не было. И для большинства жителей Пустоши масштаб событий оставался неясен.

Когда солнце взобралось в зенит, обе роты — капитана Лекса и капитана Тойво — подъехали к деревне. Это было селение на берегу небольшого озера, местные выращивали кукурузу и ловили рыбу, пока оно не пересыхало. Жили здесь небогато, спокойно: гарнизон находился недалеко, и жители могли не бояться кетчеров. Мужчин, способных держать в руках оружие, уже мобилизовали, остались женщины, подростки, старики и калеки. Лекс готовился к тяжелому разговору, к слезам и крикам, но ворота распахнулись, и навстречу высыпали улыбающиеся, довольные люди.

Техника остановилась. Лекс вылез на броню танкера и услышал: девушки пели. Они приветствовали героев, идущих в бой.

Деревня выросла, как и многие селения Пустоши, на месте древних развалин и свалки. Поэтому стены ее были сооружены из листов жести, автомобильных дверей, покрышек, а по верху шла колючая проволока. Снаружи к стене лепились сараи — кузовы грузовиков и остатки самоходов. За кособокими, но крепкими воротами располагались жилые дома (были и каменные), склады. Кукурузное поле также обнесли стеной, и по четырем его углам высились дозорные башни — ржавые, в пятнах облупившейся краски.

И над всем этим тянулась, лилась протяжная песня — с однообразной мелодией, почти без смысла. К танкеру Лекса приблизилась древняя старуха — обычно люди Пустоши не доживают до такого возраста. Она, наверное, уже прабабка, и правнуки взрослые… Старуху Лекс смутно помнил: вроде бы она приходилась старосте мамой.

Бабка шаркала, руки ее, держащие буханку хлеба на полотенце, мелко дрожали. Следом за матриархом выступали две юницы, чистые и красивые, нарядившиеся в просторные линялые платья. Груди девушек соблазнительно колыхались под тонкой материей. Старуха попробовала поклониться и чуть не уронила хлеб. Девушки поддержали ее под локти.

— Сынки, — дребезжащим слезливым голосом завела она, — приехали, родимые! Хлеб-соль вам, солдатики! Заходите, отдохните с дорожки!

Рядом с Лексом возник Глыба, от лейтенанта несло по́том — танкер нагрелся на солнце.

— Вот те на, — протянул Лекс, — сейчас еще девок предложит…

— Заходите, сынки, — с маразматической настойчивостью повторила бабка, — не обижайте слабых женщин…

Лекс обернулся к своей роте: народ выбрался из грузовиков и танкеров поглазеть на представление. По плану привал должен был продлиться не более двух часов, но рядовые представления не имели о такой единице времени, а объяснять им Лекс не стал, объявил только, что остановка «ненадолго».

— Рота! — рявкнул он. — Привал!

Отпускать солдат в деревню капитан не рискнул: рядовых потом оттуда не выгонишь. Поэтому приглашение бабки приняли только сам Лекс, второй ротный, лейтенант Глыба, другие офицеры и примкнувший к ним Барракуда. Кусаку выволокли на воздух и положили в тени танкера. Глыба клялся, что больше рядовому ни капли самогона не даст.

Под навесом на площади накрыли столы — разнокалиберные, стащенные изо всех домов. Тут были и рыба, и традиционные вяленые ящерицы, и лепешки из кукурузной муки, и даже пиво. Лекс украдкой показал Барракуде кулак.

Собрались все жители, оставшиеся в деревне: в основном бабы и дети, несколько стариков, крепкий мужик с изуродованной правой кистью — ее будто прожевали, но откусить не смогли, и теперь пальцы не сгибались. Подростки глазели на омеговцев, открыв рты, и отчаянно завидовали их кожаным черным костюмам с нашивками, коротким стрижкам, чисто выбритым лицам. Для этих детей Пустоши офицеры были высшими существами.

Расселись кто где, позволив женщинам виться вокруг, подливать воды и пива, подкладывать еду. Молодая темноволосая соседка с тоской посмотрела на Лекса и глубоко вздохнула. Глыба болтал без умолку, заливисто хохотал, блистал умом и красноречием. Старуха дремала.

Из-за забора доносились команды сержантов, уханье рядовых — воспользовавшись возможностью, они купались в озере. Еще всю рыбу распугают. Лекс и сам с удовольствием окунулся бы. Веселье сошло на нет, женщины загрустили. Вскоре Лекс понял, что́ их так расстроило: аппетит гостей. Трудный год ждет Пустошь… Законы гостеприимства и абстрактное понятие долга перед «защитниками» меркнут перед наступающим голодомором. Нет, лучше не думать, нельзя думать так! Омега вернется с победой, и этим людям воздастся.

Избавиться от мыслей помог калека, спросил у капитана, каков план военных действий, правда ли теперь беззаконию на Пустоши пришел конец и будет счастье всем и каждому по заслугам да по потребностям. Лекс отделывался общими фразами, ссылаясь на тайну. Барракуда облизывался попеременно на девушек и пиво, но ни того, ни другого ему не перепало.

Время привала истекало.

Еще до начала операции Лексу вручили в гарнизоне старинный хронометр, и молодой капитан то и дело доставал его из кармана брюк. Ему нравилось тихое тиканье и размеренное движение стрелок, символизирующее собой упорядоченность жизни. Древние все пользовались такими приборами, согласовывали свои действия, чтобы договариваться на неточное «после полудня». В два часа дня — и точка. И понятно, и удобно.

Кто-то коснулся Лекса под столом. Он повернул голову — та самая брюнетка, что недавно вздыхала, заглянула ему в глаза. Девушка немного косила и, казалось, смотрела сквозь Лекса.

— Офицер, — шепнула она, — а пойдемте, я вам свою хату покажу. Я там одна-одинешенька, а хата справная. Как вы прямо.

Сравнение с домом Лекса изрядно удивило. На что намекает молодуха, он понимал: у гарнизона, за стеной, вечно ошивались такие женщины с голодными глазами и повадками течных волчиц. Лекс ими обычно брезговал, снисходил, только когда совсем припирало, а рядовые бегали чуть ли не ежевечерне, хоть это осуждалось и можно было выговор схлопотать. Оставалось еще двадцать минут (он посмотрел на циферблат хронометра), но много это или мало, капитан пока не умел определять.

— Ой, а что это у вас за штука, офицер? Это Древних штука?

— Хронометр. — Лекс все пытался прикинуть, успеет ли «хату посмотреть», и решил, что успеет. — Пойдем поглядим твою хату, а я тебе, хм… штуку покажу.

Брюнетка захихикала и, волнообразно заколыхавшись, потащила Лекса куда-то в глубь деревни.

«Хата», куда девица завела Лекса, оказалась однокомнатным убогим домиком на отшибе, бывшим кузовом грузовика. Внутри было жарко и душно, вместо окон — узкие щели под потолком. На полу валялся тюфяк, напомнивший Лексу о ночевках в пещере Гуса на Полигоне и о Вите. Девица, прижимавшаяся к нему, ничем не напоминала первую женщину — тоньше, фигуристей. Решив не тратить времени, он захлопнул дверь и стиснул брюнетку в объятиях. Но та отстранилась:

— Офицер, а меня Зойкой кличут. А вас как?

— Лекс. — Он притянул Зою к себе и погладил тугую задницу. Под платьем девушка ничего не носила.

— Какое имя красивое! А в поход вы женщин не берете? Тяжело без внимания-то в походе, не приласкает никто, не приголубит… А я бы пошла! Я ж не помешаю, только помогу! А то остались тут одни старухи да дети, а жить-то хочется, чтобы мужчина рядом, чтобы свет посмотреть, людей разных, а то проторчишь тут, да как бабка из ума выживешь…

Лекс попытался заткнуть ее поцелуем. Зоя сопротивляться не стала, но, стоило ему сунуть руку в вырез платья, снова отпрянула.

— Так берете с собой женщин, а? Я бы пошла, я путешествовать страсть как люблю, меня папенька покойный с собой на ярмарку аж почти в Москву брал, но я маленькая была, еще в мужчинах не понимала, а они вились, так и вились кругом! А тепереча я уже большая, все могу, все умею, а уж если кого заприметила — завсегда своего добьюсь и подругой верной буду! Вот увидишь, миленький, не пожалеешь ни разу! — И ухватила Лекса за ремень.