Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

— В этом вся Старлинг. — Голос Шута прозвучал на удивление спокойно, словно он рассуждал о насекомых, напавших на мой сад. Затем он повернулся на стуле, чтобы взглянуть на меня. — Ты в порядке?

— У меня было полно дел, — откашлявшись, ответил я. — И я о ней не думал.

— Потому что у неё нет совести, а ты считаешь, что один во всем виноват. Старлинг обладает поразительной способностью перекладывать свою вину на других. Какие красивые красные чернила. Где ты их взял?

— Сам сделал.

— Правда? — Любопытный, точно мальчишка, Шут вытащил пробку из бутылки, стоящей у меня на столе, и засунул в неё мизинец, а потом принялся разглядывать алое пятно на пальце. — Я сохранил серьгу Баррича, — неожиданно сказал он, — решил не отдавать её Молли.

— Понятно. Хорошо, что не отдал. Они не должны знать, что я жив.

— Ага, вот я и получил ответ на один из вопросов. — Шут вытащил из внутреннего кармана белоснежный платок и стер чернила с пальца. — Итак, ты расскажешь все по порядку, или мне придется силой вытаскивать из тебя мелкие детали, из которых потом сложится цельная картина?

Я вздохнул, мне ужасно не хотелось ничего вспоминать. Чейда интересовали события, связанные с династией Видящих. Шута занимало ещё и многое другое. Я понимал, что он должен знать, как прошли последние пятнадцать лет моей жизни, даже если я сам мечтал о них забыть.

— Я попытаюсь. Но я устал, мы выпили слишком много бренди, да и событий произошло столько, что за один вечер не расскажешь.

Шут откинулся на спинку стула.

— Ты полагаешь, я завтра утром уеду?

— Я так подумал, — осторожно ответил я, наблюдая за его лицом. — Но надеялся, что ты у меня задержишься.

Он поверил мне на слово.

— Очень хорошо. Потому что ты правильно надеялся. Ладно, иди спать, Фитц. Я лягу на кровать мальчика. А завтра мы попытаемся заполнить событиями те пятнадцать лет, что не виделись.

Абрикосовое бренди Шута оказалось забористей того, что привез мне Чейд, а может быть, я устал больше, чем обычно. Покачиваясь, я отправился в свою комнату, стянул рубашку и повалился на кровать. Я лежал, комната медленно вращалась вокруг меня, а я прислушивался к легким шагам Шута в соседней комнате. Он погасил свечи и закрыл дверь на засов. Возможно, никто другой, кроме меня, не заметил бы, что он не слишком твердо держится на ногах. Потом он уселся в мое кресло и вытянул к огню ноги. Волк заскулил и поменял во сне положение. Я мягко прикоснулся к его сознанию, он спал и был всем доволен.

Я закрыл глаза, и комната бешено завертелась, тогда я чуть-чуть приподнял веки и взглянул на Шута. Он сидел совершенно неподвижно и смотрел в огонь, тени от которого оживляли его черты. Казалось, будто отблески пламени позолотили его лицо и глаза, но я знал, что это не так.

Мне было трудно поверить, что передо мной не тот прежний озорной шут, который служил королю Шрюду и защищал его столько лет. Если не считать цвета кожи, тело Шута нисколько не изменилось. Изящные руки с длинными пальцами лежали на подлокотниках, волосы, когда-то белые и легкие, точно пух одуванчика, были сейчас зачесаны назад и убраны в золотистую косу. Огонь камина словно ласкал аристократический профиль. Его нынешний великолепный костюм по сочетанию цветов отдаленно напоминал прежний черно-белый шутовской наряд, но я мог бы побиться об заклад, что он больше никогда не будет носить колокольчиков и ленточек и не возьмет в руки скипетр, увенчанный крысиной головой. Теперь жизнь Шута принадлежала только ему самому. Я попытался представить его в роли богатого человека, который может жить и путешествовать так, как ему заблагорассудится. Неожиданно в голову пришла новая мысль, которая вывела меня из задумчивости.

— Шут! — крикнул я в темноту.

— Что? — Он не открыл глаз, но то, как он быстро ответил, означало, что он ещё не успел заснуть.

— Ты ведь больше не Шут. Как тебя теперь называют?

Едва уловимая улыбка коснулась его губ.

— Кто и когда и как меня называет?

В его голосе я уловил знакомые шутовские интонации. Я знал, что если я попытаюсь разделить его вопрос на составные части, он впутает меня в словесную акробатику, а я так и не получу от него ответа. И потому я не попался на его удочку, просто взял и повторил вопрос.

— Я больше не должен звать тебя Шутом. Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

— Ха, как я хочу, чтобы ты меня называл? Понятно. Вот это правильно поставленный вопрос. — Насмешка в его тоне звучала музыкой, легкой и приятной.

Я помолчал и сформулировал свой вопрос как можно проще.

— Как твое настоящее имя?

— Ах. — Он вдруг стал серьезным и медленно вздохнул. — Мое имя. Ты имеешь в виду, как меня назвала мать, когда я родился?

— Да, — ответил я и затаил дыхание.

Шут редко говорил о своем детстве, и я вдруг понял, что прошу у него очень многого. Я подумал о древней магии имени: если я знаю твое истинное имя, я обладаю над тобой властью. Если я назвал тебе свое, я даровал тебе эту власть. Я часто задавал Шуту прямые вопросы, и, как и прежде, одновременно боялся и с нетерпением ждал ответа.

— И если я тебе его открою, ты будешь им меня называть? — спросил он таким тоном, что я понял: необходимо как следует взвесить свой ответ.

Я задумался. Его имя принадлежит только ему, и не мое дело выбалтывать его кому ни попадя.

— Только когда мы одни. И только если ты захочешь, — серьезно проговорил я, считая свои слова торжественной клятвой, которую нельзя нарушить.

Шут повернулся ко мне лицом, на котором был написан восторг.

— Я захочу, — заверил он меня.

— Ну? — повторил я свой вопрос, неожиданно мне стало не по себе, показалось, что он снова меня перехитрил.

— Имя, которое дала мне мать, я отдаю тебе, ты можешь меня им называть, когда мы вдвоем. — Он снова вздохнул и снова отвернулся к огню, потом закрыл глаза, но его ухмылка стала ещё шире. — Любимый. Она называла меня только так — Любимый.

— Шут! — запротестовал я.

Он весело рассмеялся, явно наслаждаясь происходящим.

— Но она так меня называла, — настаивал он на своем.

— Шут, я серьезно. — Комната начала медленно