Вся Урсула Ле Гуин в одном томе - Урсула К. Ле Гуин

Истоков Великой Реки, и должна быть прекрасная библиотека.

ПАНДОРА:

Хотя скорее это похоже на кабинет редких книг.

АРХИВИСТКА:

Да, это старые и очень ветхие книги. Вот, например, этот свиток — что за четкая каллиграфия! А какая бумага! Из льна. Она даже ни чуточки не потемнела. А вот бумага из молочая. Тоже отличной текстуры.

ПАНДОРА:

Сколько же лет этому свитку?

АРХИВИСТКА:

О, наверное, лет четыреста, а может, пятьсот.

ПАНДОРА:

Все равно что для нас Библия Гутенберга. Так, значит, у вас здесь немало старинных свитков и книг?

АРХИВИСТКА:

Ну, здесь их больше, чем где бы то ни было еще. Старинные вещи ведь очень уязвимы, верно? Так что люди приносят их сюда. Кое-что, конечно, просто хлам.

ПАНДОРА:

Как ты решаешь, что выбросить, а что сохранить? Эта библиотека на самом деле не так уж и велика, если учесть, сколько создается письменной продукции у вас в Долине…

АРХИВИСТКА:

О да, пишут и пишут без конца!

ПАНДОРА:

И еще приносят свои «шедевры» в качестве даров в хейимас…

АРХИВИСТКА:

Все дары священны.

ПАНДОРА:

Но тогда библиотеки должны были бы стать просто гигантскими, если не выбрасывать ни книг, ни прочих подношений. Как же вы решаете, что сохранить, а что уничтожить?

АРХИВИСТКА:

Это очень сложный вопрос. Обычно это делается произвольно, часто неправильно и не по справедливости и очень возбуждает людей. Мы производим чистку библиотек хейимас каждые несколько лет. Здесь, в библиотеке Общества Земляничного Дерева в Ваквахе, мы делаем это каждый год между Танцами Травы и Солнца. Это тайная церемония. Участие в ней принимают только члены Общества. Выглядит как оргия. Этакий безумный всплеск любви к чистоте собственного жилища — инстинкт гнезда, кампания по сбору, вывернутая наизнанку, перевернутая с ног на голову. Уничтожение запасов.

ПАНДОРА:

И вы уничтожаете ценные книги?

АРХИВИСТКА:

О да! Кому хочется быть похороненным под их грудой?

ПАНДОРА:

Но вы ведь можете хранить важные документы и наиболее ценные литературные произведения в электронной памяти, в ПОИ, где они совсем не займут места…

АРХИВИСТКА:

Так и поступают в Столице Разума. Их интересуют копии буквально всего на свете. Кое-что мы им отдаем. И вообще, что значит «не займут места»? Разве «место» — это всего лишь часть пространства?

ПАНДОРА:

Но нечто неуловимое… информация…

АРХИВИСТКА:

Уловимое или нет, но ты либо оставляешь вещь себе, либо отдаешь ее. Мы полагаем, что безопаснее ее отдать.

ПАНДОРА:

Но ведь не в этом суть хранения информации и ее выдачи! Тот или иной материал хранится для всех, кому бы он ни понадобился. Информация передается дальше и дальше, это основополагающий акт развития человеческой культуры!

АРХИВИСТКА:

«Хранение приумножает, дарение ведет к процветанию». Хотя любое дарение в чем-то несправедливо; возможно, для него требуется более дисциплинированный разум. Люди из Союза Дуба, обладающие этим свойством, историки, ученые, писатели, рассказчики, часто приходят сюда, они постоянно присутствуют здесь, вон вроде тех четверых, что бродят среди книг, что-то копируют, пишут какие-то рефераты. Книги, которые не читает никто, уходят быстро; книги, которые люди читают, тоже уходят, но только позже. Однако все они уходят обязательно. Книги смертны. Они тоже умирают. Книга — это деяние; она занимает место во времени, а не только в пространстве. Это не просто информация, но связь времен, зависимость.

ПАНДОРА:

Разговоры на эту тему вечно ведутся в Утопии. Мне удалось растормошить тебя, и теперь ты отвечаешь интересно, красноречиво и почти убедительно. Но можно бы и лучше!

АРХИВИСТКА:

Ах, тетушка, я, право, не знаю. А что, если бы вопросы задавала я? Что, если бы я спросила тебя, как ты относишься к моему несколько странному употреблению слова «безопаснее»? И насколько опасным тебе представляется бесконечное приумножение и хранение информации, как это делается в вашем обществе?

ПАНДОРА:

Ну, я…

АРХИВИСТКА:

Кстати, кто у вас контролирует хранение информации и ее выдачу? До какой степени материалы, хранящиеся в памяти, доступны каждому желающему их получить и до какой степени эта информация доступна тем, кто точно знает, что «она там есть», обладает необходимым уровнем образования, чтобы ею воспользоваться, и возможностями для получения такого образования? Как велико число грамотных людей в вашем обществе? Сколько из них разбираются в компьютерах? Сколько достаточно компетентны, чтобы пользоваться электронными библиотеками и банками памяти? Как велик тот объем информации, который доступен обычным людям, не принадлежащим ни к правительственным, ни к военным, ни к ученым кругам и даже не слишком богатым? Что значит «информация классифицирована»? Что именно в этой области покупается за деньги? В государстве, даже демократическом, при любой иерархии власти не станет ли хранение информации еще одним, дополнительным источником могущества для тех, кто и так уже облечен властью, еще одним поршнем в гигантской государственной машине?

ПАНДОРА:

Племянница, да ты, черт побери, настоящая луддитка!

АРХИВИСТКА:

Нет, ничего подобного. Машины мне очень нравятся. Стиральная машина — мой старый друг. Печатный станок, что стоит здесь, — пожалуй, даже больше чем друг. Знаешь, когда в прошлом году умер Источник, я напечатала на этом станке его поэму, целых тридцать копий, чтобы люди взяли домой или подарили хейимас. Это вот последняя копия.

ПАНДОРА:

Это хорошо. Но ты сплутовала! Твой вопрос был скорее риторическим.

АРХИВИСТКА:

Видишь ли, если культура того или иного общества имеет как устную, так и письменную литературную традицию, то люди в нем обычно хорошо владеют риторикой. Но мой вопрос отнюдь не был простой уловкой. Как же вы все-таки добиваетесь того, что информация не превращается в собственность и оружие властей предержащих?

ПАНДОРА:

Благодаря отсутствию цензуры. Благодаря наличию публичных библиотек. Обучая людей читать. И пользоваться компьютерами, и копаться в банках памяти. И еще у нас есть пресса, радио, телевидение, которые не полностью зависят от правительства или рекламы. Не знаю, что еще. Если честно, становится все труднее.

АРХИВИСТКА:

Я вовсе не хотела огорчить тебя, тетушка!

ПАНДОРА:

Я никогда не была такой, как эти чересчур