Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Брэшен досадливо сморщился и отрицательно покачал головой.

— У меня уже сил никаких нет его слушать, — пожаловался молодой капитан. — Он мне уже сто один раз поведал во всех подробностях, как все его, любимого, предали: и Уинтроу, и Проказница. И на иные темы он рассуждать решительно не согласен. Думаю, он, пока сидел в погребе на цепи, только это все время и пережевывал. Ну и, ясное дело, у него не находится доброго слова ни для сына, ни для корабля. Ещё он твердит, что Альтия сама навлекла на себя все свои беды, и, стало быть, надо предоставить ей в одиночку с ними и разбираться. Честно, ну так и охота в морду ему дать, еле сдерживаюсь. Он требует, чтобы мы немедленно повернули в Удачный. Он хочет все-все забыть — и Альтию, и своего сына, и семейный корабль. Когда я ему говорю, что мы не можем отправиться прямо туда, он начинает браниться. Можешь себе представить? При нашей последней беседе он осведомился, этак коварно, — дескать, а не стакнулись ли мы с Альтией и Уинтроу с самого начала против него? Даже намекнул гад, будто мы тут все в заговоре против него. — И Брэшен зло мотнул головой. — Ну да ты сама слышала эту дикую побасенку, про то, что-де Уинтроу захватил корабль и сместил его, Кайла, чтобы без помех передать Проказницу Кенниту. Можешь вообразить? Как по-твоему, есть тут хотя бы зерно здравого смысла?

Янтарь слегка пожала плечами.

— Я не была знакома с Уинтроу, — сказала она. — Но вот что я знаю точно: когда сходятся всякие обстоятельства, люди иной раз выдают такие пенки, которых от них в обычной жизни и не заподозришь. Когда наступает момент, судьбоносный для всего мира, события так стекаются во времени и пространстве, что совершенно запросто происходят самые невероятные вещи. Да ты оглядись хорошенько, Брэшен! Мы же мчимся у самого центра водоворота, так близко, что сами не замечаем чудес, творящихся на каждом шагу! Нас все ближе подносит к поворотной точке истории: будет сделан выбор, от которого зависит, в какое русло направится будущее мира, в одно либо в другое. Задумайся, Брэшен! Живые корабли пробуждаются и осознают свое истинное прошлое. Случайно ли это? А морские змеи, во времена твоего детства бывшие смутными персонажами легенд, сделались всем привычной реальностью. Только вдуматься: эти самые змеи разговаривают с Совершенным, а Совершенный беседует с нами. Спроси-ка себя, бывало ли такое, чтобы человечество усматривало разум у других существ кроме самих себя? И как это может сказаться на твоих детях, Брэшен, и на детях твоих детей? На нас катится девятый вал событий: скоро мы окажемся на его гребне, и тут-то наш мир окажется на перепутье. — Янтарь подумала, сбавила тон и чуть улыбнулась: — А ты способен думать лишь о том, что тебя разлучили с Альтией. Вот так и поймешь, что является истинным движителем истории: деятельность мужчины, у которого отняли возлюбленную. Вот что воистину вращает миры! Неужели ты не видишь, насколько это странно и в то же время чудесно? Вся история вертится вокруг сердечного чувства!

Открывшаяся перспектива не очень-то смутила молодого капитана.

— А я не так на все смотрю, Янтарь, — сказал он. — Совсем даже не так. Я просто пытаюсь жить своей жизнью. И я наконец-то понял, чего мне не хватает для полного счастья. Вернее, кого. И во имя этого я готов на плаху голову положить. Вот и все.

Янтарь улыбнулась.

— Вот и все, — повторила она. — Да, ты прав. Это воистину все. И всегда было.

Брэшен вдруг судорожно вздохнул. Какие-то потусторонние тайны, какие-то скрытые смыслы.

— Я просто обычный моряк, — вырвалось у него. Мама с обостренным вниманием следила за их беседой.

При этих словах она улыбнулась. Улыбка была самая что ни есть мирная, безмятежная и в то же время отчетливо жутковатая, если учесть, о чем только что шла речь. Она как бы подтверждала незыблемую истинность сказанного Янтарь. Брэшен почувствовал себя так, словно эти две женщины сообща загнали его в угол, не оставив иного выхода, кроме как двигаться навстречу чему-то… чему-то неведомому и непонятному. Он посмотрел на Маму.

— Ты хорошо знаешь сына, — сказал он. — Как по-твоему, есть хоть какая-то вероятность, что у нас все получится?

Она вновь улыбнулась, на сей раз с оттенком печали. И пожала плечами, этак по-старушечьи. Вместо неё заговорил Совершенный.

— Она думает, что вы одержите победу. Но поймете ли вы сами, что победили? И такова ли будет победа, о которой вы сейчас мечтаете? Этого никому знать не дано. Однако Мама полагает, что вы успешно исполните то, в чем ваше предназначение.

«Ещё один взялся загадками говорить…» — подумал Брэшен с тоской. Он начал было размышлять над этой загадкой, потом отступился и вздохнул.

— Ты-то хоть меня от головоломок избавь! — сказал он кораблю.

Малта сидела за столом у капитана Рыжика, переплетя перед собой пальцы.

— Вот это я называю дельным предложением, — сказала она. — Таким, которое выгодно всем. Я не вижу веских причин кому-либо отказываться от него.

И она послала капитану Рыжику очаровательную улыбку. Рядом с нею сидел сатрап. Он был молчалив и бесстрастен.

Что до капитана, он выглядел ошарашенным. Остальные члены застолья также потрясенно помалкивали. Малта с большим знанием дела выбрала время. А ещё она сделала почти невозможное: убедила сатрапа, что все должно быть сделано согласно её предначертаниям. Она собственноручно одела его и привела в должный вид, для начала и лаской и таской заставив его посетить капитанский обед. Она также во всех подробностях расписала, как он должен был себя вести за столом. Вежливо, но не слишком любезно. И главное, побольше молчать. И сатрап — о чудо из чудес! — подчинился. Он все сделал как надо. Обед был почти завершен, когда сатрап наконец прокашлялся, привлекая внимание. И обратился к капитану.

«Прошу тебя, капитан Рыжик, выслушай Малту Вестрит: я уполномочил её вести от моего лица переговоры».

Капитан ничего подобного не ожидал и сумел только кивнуть.

И тогда Малта разразилась речью, которую она до мелочей отшлифовала перед маленьким зеркальцем в своей спальне. Речь была посвящена предложению — роскошному, неотразимому предложению! — которое пиратам хотел сделать сатрап. Малта начала издалека. Она объяснила, что ценность государя как заложника измерялась отнюдь не презренным металлом; его власть — вот что самое главное. А посему джамелийский самодержец и в мыслях не держал предлагать пиратам за себя выкуп. И