Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Он замолк. Сделалось очень тихо. Рассказывая, он уснащал свою речь словами, которых Шривер не понимала, он говорил о понятиях и событиях, которых она не могла представить себе. Вот когда ей стало по-настоящему жутко. Она знала: это была повесть о разрушении одной из первооснов мира. О погублении всего её рода. Хотя почему так — она не могла бы ответить. И она почти радовалась тому, что не может вполне постичь случившуюся трагедию.

Моолкин, ещё сжимавший серебряного в своих объятиях, прикрыл глаза веками. Его телесные цвета потускнели, как от тяжелой болезни.

— Я буду скорбеть по тебе, Драквий, — сказал он затем. — Твое имя вызвало в моей душе эхо смутных воспоминаний… Мне даже кажется, мы с тобой когда-то знали друг друга. А теперь вот расстанемся, как незнакомцы, так и не сумевшие вспомнить, где и когда виделись… Мы отпустим тебя.

— Нет! Пожалуйста, не выпускай меня! — Бывший Драквий что было сил схватился за Моолкина. — Не выпускай! Ты произносишь мое имя, и оно звенит в моем сердце, точно зов Рассветного Дракона! Я так долго не помнил себя самого!.. Они всегда держали меня при себе, ни под каким видом не оставляя в одиночестве, не позволяя моим истинным воспоминаниям всплыть на поверхность… Они слой за слоем накладывали на меня свои крохотные жизни, пока я не поверил, будто я сам — один из них! Если ты отпустишь меня, они снова мной завладеют. Все начнется сначала и, быть может, не кончится никогда…

— Но что мы можем для тебя сделать? — горестно вопросил Моолкин. — Мы сами себе-то не умеем помочь… И ты, боюсь, только что поведал нам окончание истории всего нашего племени!

— Расчлените меня, — умоляюще прозвучал тоненький голосок корабля. — Я всего лишь память Драквия. Если бы он выжил, он сегодня стал бы одним из ваших провожатых, одним из тех, кто помогал бы вам счастливо добраться домой. Но Драквия больше нет. Я — все, что осталось, несчастная скорлупа несостоявшейся жизни. Я — всего лишь память, о Моолкин, вожак Клубка Моолкина!.. Я — сказка, которую уже никто не расскажет! Так возьмите же мою память и сделайте её своей!.. Если бы Драквий пережил свое превращение, он пожрал бы свой кокон и таким образом вернул себе воспоминания. Он не сделал этого. И уже не сделает. Так возьмите же их! Сохраните эти воспоминания вместо того, кто умер, так и не выкрикнув свое имя в небесную синеву!.. Запомните Драквия…

Веки Моолкина снова сползли на горящую медь глаз:

— Мы — не самое надежное хранилище, Драквий… Откуда нам знать, долго ли ещё мы сможем оставаться в живых?

— Так возьмите же мою жизнь, и пусть она наделит вас силой и стремлением к цели! — Корабль отпустил Моолкина и решительно скрестил тонюсенькие ручки на узкой груди. — Освободите меня!

…В конце концов они сделали то, о чем он их просил. Растерзали его на мелкие кусочки. Да ещё и с удивлением обнаружили, что некоторая часть его плоти состояла из мертвых растений. Эти частицы были им не нужны, но серебряные кусочки, источавшие аромат воспоминаний, они подобрали и съели все до единого. Моолкин взял себе ту его часть, что имела форму головы и торса. Шривер не показалось, чтобы Драквий при этом испытывал страдания. Во всяком случае, он ни разу не вскрикнул. Моолкин же настоял на том, чтобы воспоминаний причастился каждый без исключения собрат по Клубку. И даже с неразумными поделились, хотя те сперва и уклонялись от дележки.

Серебряные нити воспоминаний успели давным-давно высохнуть и стать жесткими и прямыми волокнами. Но когда Шривер ухватила доставшийся ей кусок, то с удивлением обнаружила, как он размягчается и тает во рту. А стоило проглотить — и в сознании засияли яркие и четкие образы. Ей показалось, будто она преодолела густое облако мути и выплыла в чистую, прозрачную воду. Туманные, поблекшие картины иных времен и иной жизни обрели живой цвет и внятные подробности.

Шривер в восторге прикрыла глаза и принялась то ли вспоминать, то ли мечтать о ветре, несущем на себе её крылья…

Глава 25

СПУСК «СОВЕРШЕННОГО»

Наивысочайший прилив ожидался непосредственно на рассвете, и потому работу заканчивали судорожными темпами, светя себе фонарями. Брэшен всю ночь не смыкал глаз — метался кругом корабля, отдавал распоряжения и ругался на чем свет стоит. «Совершенный» был завален на один борт и пододвинут к воде настолько, насколько это было возможно без того, чтобы не перенапрячь деревянные части. Корпус корабля, всемерно укрепленный изнутри распорками, и так скрипел и стонал. Его даже начали конопатить, но не сильно с этим продвинулись. Брэшен хотел, чтобы каждая доска сама встала в удобное положение, когда вода приподнимет корабль. К тому же, чтобы наилучшим образом противостоять ударам волн и напору воды, корпус должен сохранять эластичность. А значит, «Совершенному» надо будет дать некоторое время на то, чтобы дерево и вода сумели «договориться» без вмешательства человека.

Весь его киль сейчас был обнажен. Брэшен тщательно простучал его молоточком; похоже, здесь все было в порядке. Да и ещё бы не быть! Это же диводрево, серебристо-серое и твердое, точно камень. Тем не менее Брэшен ни на какое «ещё бы» полагаться не собирался. Он достаточно долго возился с кораблями, чтобы усвоить: все, что может сломаться, непременно сломается. Все, что не может сломаться, тоже сломается…

Вообще в том, что касается спуска на воду старого корабля, его снедало тысяча и одно беспокойство. Так, например, он заранее был готов к тому, что «Совершенный» будет течь, как решето, пока его доски заново не разбухнут и не перекроют все щели. А балки и брусья, столько лет пролежавшие в одном положении, того и гляди, треснут или лопнут от ставших непривычными напряжений. В общем, случиться могло все, что угодно! (А что никому не угодно — в особенности.) Как хотелось бы Брэшену, чтобы в их распоряжении было побольше деньжат, а значит, имелась возможность нанять для предстоявшего дела по-настоящему опытных мастеров-кораблестроителей и хороших рабочих! Увы, ныне в его распоряжении был лишь собственный опыт, накопленный годами плавания по морю. И труд людей, которые в это время суток обычно дрыхли, пьяные в зюзю. Вот такие обнадеживающие перспективы.

Но все бы ничего, если бы не отношение к происходившему