Меньше, чем смерть - Наталья Шегало

Наталья Шегало

Меньше, чем смерть

Глава 1

Неправильный отпуск

Этот город застрял во вранье,

как «Челюскин» во льдах,

Погрузившийся в ад,

и частично восставший из ада…

Сову разбудили.

Одиннадцать месяцев в году человека будят писк будильника и собственный страх опоздать на работу. Одиннадцать месяцев люди добровольно принимают эти утренние страдания ради будущего удовольствия дожить наконец до отпуска и уж там-то просыпаться медленно и со вкусом. Долго потягиваться в постели, сладко зевать в потолок, предвкушая завтрак, но не торопясь к нему. Лениво планировать дневные развлечения, тешить себя заслуженным бездельем.

Быть разбуженным уже и само по себе неприятно. А во время отпуска насильственное прерывание сна приравнивается к преступлению средней степени тяжести, так как посягает на устоявшиеся представления рядового обывателя о хорошем отдыхе.

Ментальный сигнал вызова, разбудивший Сову, был столь энергичным, что по полушариям мозга немедленно распространилась неприятная зудящая вибрация. Сова хотела было поморщиться, но мышцы лица, уютно впечатанного носом в подушку, онемели и не повиновались. В надежде, что ее оставят в покое, она попыталась притвориться крепко спящей. Но вызов лишь стал настойчивее. Кто бы это с утра? Организм, выдернутый из сна раньше положенного срока, мстительно отреагировал на вибрацию легким приступом тошноты. «Поделом, – укоризненно попеняла себе Сова, делая глубокие вдохи и энергичные выдохи, чтобы хоть как-то справиться с мутью в желудке. – Поделом же тебе за вчерашнее!»

Сигнал вызова продолжал терзать мозг. Кто-то упрямо требовал ментального контакта, и уже не было надежды, что у такого будильника когда-нибудь закончатся батарейки. Сова застонала и засунула голову под подушку, но он, назойливый и требовательный, зудел в затылочной части черепа, начисто лишая возможности снова заснуть.

«Господи, это никогда не кончится! Сейчас я встану. Возможно».

Сова пошевелила ногами, но они никак не хотели поднимать ее с кровати без помощи головы. А голове было плохо…

Ну кому она нужна в такую рань? Командор? Сова вспомнила, в каком состоянии накануне отправился спать Командор, и отмела эту мысль как невозможную. Лорис? Нет, Лорис, конечно, не одобрял их ночное похождение, но был не настолько жесток, чтобы ни свет ни заря выяснять, насколько плачевен результат.

А между тем результат был, и, как всякий результат научного эксперимента, он был неоднозначен. Конечно, проведенному вчера на базе пяти баров Киферона исследованию недоставало беспристрастности. Настолько недоставало, что категоричный Лорис, будучи идеалистом в научных вопросах, обозвал его «хулиганством, замаскированным под академичность» и отказался в нем участвовать. Ведь причина вдруг проснувшейся в друзьях страсти к познанию носила не только прикладной, но и, можно сказать, приземленный характер. Критически осмотрев плоды эксперимента, слово «приземленный» Лорис употребил вовсе не в переносном смысле.

Дело в том, что объектом исследования вновь стал аномальный трансгенетический организм Совы. Не важно, сколько еще трансогенетов гуляло нынче по просторам Федерации, но свои аномалии Сова почитала вопиющим исключением из общечеловеческой нормы: пульс в два раза реже обычного, дыхание – в полтора, биоизлучение отсутствует, кровь по цвету соответствует традиции, а вот по действию напоминает концентрированный формалин. Часть генов блокирована, другие работают по каким-то только им известным правилам. Впрочем, изучением этих отклонений занимался целый институт. У самой Совы давно уже не возникало желания погружаться в самопознание на такие глубины.

Однако, давно осознав необычные свойства своего организма, Сова до сих пор не могла смириться с ними. И первое же посещение ночного клуба на Кифероне напомнило ей, что ядовитые вещества, употребленные внутрь, на здоровье ее тела и бодрость ее духа никакого влияния не оказывают. Алкоголь в том числе. Были, конечно, в этом свои плюсы, например, такие, как невозможность отравиться просроченными консервами. Но минусы!.. Кристальная трезвость, которую во время трудовых будней можно было смело записывать в разряд достоинств, в отпуске вдруг превращалась в ощутимый недостаток, с которым только и оставалось, что глядеть незамутненными глазами на всеобщее полупьяное веселье.

Чтобы неодобрительные комментарии Совы не портили отдыха коллективу, Командора осенила спасительная идея: если в общем ментальном пространстве легко можно разделить на двоих головную боль, то почему бы не разделить таким же способом и хмель? Мысль эта была воплощена на практике в тот же вечер в ресторане гостиницы. Сначала, ради чистоты эксперимента, пока Командор вливал в себя спиртное, Сова пила только соки, но в третьем по счету баре, когда состояние их совместного опьянения считалось уже доказанным подоспевшим патрулем, про чистоту эксперимента друзья благополучно забыли. Наутро четвертый бар Сова припоминала как-то расплывчато, а в существовании пятого вообще сомневалась. Путь в гостиницу уже целиком состоял из домыслов: она не помнила, как они с Командором добрались до номера. Предстояло выяснить, кто кого нес.

От ее жалобных стонов вызов не прекратился. «Зеркало мне! – несчастным голосом попросила Сова. – Зеркальце…» Но гостиничный «домовой» остался глух к невнятному бормотанию из-под подушки. Наверняка, это был бывалый «домовой», повидавший на своем веку и не таких постояльцев, которые закалили его электронный характер, отучив реагировать по утрам на плохую дикцию. Сова прислушалась, на мгновение сдержав стенания. Нет, вокализор молчал. Никаких вежливых приглашений «уточнить задание», никаких услужливых сообщений «выполнено». Определенно, домовой ее игнорировал.

«Зеркало…» – настойчивее потребовала Сова.

«Выполнено». – Мерзкий домовой соизволил все-таки включить плазменное зеркало в рамке у туалетного столика. Но к столику еще нужно было добраться. А для этого, как минимум, встать.

Так, давай, Сова, давай! Одеяло в сторону… Ноги с кровати… Голову из-под подушки… Мелкими перебежками… Не надо ронять мебель! Стул, наконец-то! «Сфокусировать зеркало… Между прочим, что это у меня с лицом?»

Она с облегчением выпустила сигнал из своего несчастного черепа прямо на отражающую поверхность. Зеркало помутнело.

– Не вижу, – брюзгливо сообщила Сова вызывающему.

Плазменная поверхность зарябила, как испорченный дисплей, и из разноцветных рваных пятен, будто нехотя, слепилось изображение знакомого монументального лица.

– А… – Сова не удивилась и не обрадовалась. – Чего так рано-то? Прошло всего пятнадцать дней отпуска.

– Ну и видок у тебя! – заметил собеседник вместо приветствия.

Сова с трудом приоткрыла второй глаз и воззрилась на Магистра обоими. После пятнадцати дней, что они не виделись, ничего нового в его лице ей обнаружить не удалось. Высокий лоб, расчерченный параллелями и меридианами благородных морщин. Какой-то особенный, только Магистру присущий наклон головы, словно он с минуты на минуту намеревался забодать собеседника. Взгляд исподлобья и маленький, едва заметный в обычном состоянии бледный шрам, разрезающий пополам левую бровь. Шрам этот уже лет двадцать служил людям, близко знавшим Магистра Ритора, лучшим индикатором начальственного гнева. В спокойные времена шрам скромно прятался среди морщин, ничем не напоминая о былой ране. Магистр не грешил вспыльчивостью, да это было и недопустимо на такой должности. Никогда не изменяли ему ни сдержанность в речи, ни непроницаемость лица, и лишь маленький шрам предательски краснел, указывая на тщательно скрываемое раздражение хозяина, отчего правая бровь приобретала геометрию гневно изогнутого зигзага.

Сова сверилась с показаниями шрама и внутренне напряглась: перед ней был Магистр Ритор, грозный и справедливый, как бог. Громовержец. Юпитер. Судия…

Он дал ей время осознать все это и сухо, почти без язвительности, заметил:

– Хорошо отдыхаешь.

– Как работаем, так и отдыхаем, – уже чувствуя неладное, огрызнулась Сова.

Ей иногда казалось, что они с Магистром давно истратили друг на друга весь порох и теперь устало переругиваются при каждой беседе, чтобы просто не забыть, как это делается. Каждый из них для другого был настолько предсказуем, что проигрывать заезженную пластинку их бесед от начала до конца не имело никакого смысла. Вот сейчас, например, ей достанется очередное латинское выражение, как обычно – без необходимого перевода.

– Ebrietas est voluntaria insania[1], – многозначительно заметил Магистр.

Сова обречено вздохнула:

– Спасибо, я хорошо себя чувствую. Хотя подозреваю, что вы сказали гадость.

Он промолчал. Даже отведя взгляд в сторону, Сова не могла избавиться от потребности постоянно следить за шрамом. Что у нас там дальше по сценарию? Краткая лекция о служебном несоответствии? Пропустим! Потом? Сова поерзала на стуле, устраиваясь поудобнее. Потом – приказ. После него – небольшое препирательство на тему «Почему именно я?». Препирательство бессмысленное. Спорить с Магистром о целесообразности применения ее способностей в любой операции бесполезно: он большой любитель забивать гвозди микроскопом, и возражения микроскопа при этом в расчет не принимаются. Он считает, что если микроскопом не забивать гвозди, то микроскоп потеряет форму, заржавеет и перестанет работать как оптический прибор. Поэтому Сове придется привычно и лениво разыграть вынужденное согласие.