«Генерал Сорви-Голова». «Попаданец» против Британской Империи - Сергей Бузинин

– И впрямь – невелика вина, – усмехнулся Арсенин. – Только позвольте все же поинтересоваться, какие это душевные терзания бравого штурмана в сопливую институтку превратить способны?

– Ну как же, Всеслав Романович? – в свою очередь удивился Полухин. – Сначала пираты эти, потом шторм…

– Это ты про какой шторм тут вещуешь, Коленька? – донесся с порога кают-компании удивленный возглас Силантьева. – Про ту болтанку третьего дня? Так то ж не шторм – одно название. Там и пяти баллов-то не было, нашел, с чего переживать…

– Из-за шторма, хоть он восьми баллов будь, и я переживать бы не стал, – возмутился штурман. – Только когда я с вахты сменился и по трапу спускался, шкерт рассупонился и чуть голову мне не снес! А следом – рында – фью-ить – сорвалась и в паре вершков от моего носа пролетела. А весу в той дуре бронзовой не менее пяти фунтов будет… Что вы мне ни говорите, а примета это паршивая – быть беде. И если не сами потонем, то на войну приплывем.

– От такого пассажа и я бы перепугался. – Первый штурман, представив себе пролетающую мимо рынду, озадаченно хмыкнул. – Ну, а пираты-то тебе чем не угодили? Хоть убей меня, не припомню, чтобы и там рында летала… Не знаю, как ты, а лично я от визита этих скоморохов громадное удовольствие получил.

– И не говорите, Алексей Степанович, я тоже давно так не веселился, – коротко хохотнул Арсенин. – Такой спектакль, никакой оперетты или варьете не нужно…

На какое-то время в кают-компании воцарилась тишина, каждый вспоминал о событиях минувших дней.

Двумя днями ранее «Одиссей», пользуясь пусть и несильным, но попутным ветром, неторопливо шел вдоль берега. Район был судоходным, и потому на невзрачную шхуну, вынырнувшую из-за ближайшего мыса, внимания никто не обратил. Умело лавируя под ветром, старенькое суденышко приблизилось к «Одиссею», встало на параллельный курс и пошло бок о бок. Вахтенный штурман уже собрался послать вестового, дабы тот выяснил, чего хотят самозваные соседи, когда на леерах «Одиссея» повисли трезубые кошки и на палубу парохода шустро забрались пятеро оборванцев. То ли загорелые дочерна европейцы, то ли арабы из прибрежных племен. Чумазый, под стать своему кораблику, «гость» грозно встопорщил скудную бороденку и, выхватив из-за пояса револьвер, что-то грозно проорал в сторону мостика. Здоровался, наверное. Вслед за предводителем остальные, выхватив припрятанное до поры оружие, рванулись навстречу матросам из палубной команды. Один из пиратов на бегу вмазал по скуле Семену Котову, и это стало его роковой ошибкой.

Сеня, не обращая внимания на мелькающий перед глазами клинок, коротко, без замаха впечатал пудовый кулачище в брюхо обидчику. Тот моментально поперхнулся боевым кличем и, выпучив глаза, рухнул на палубу. Котов тут же подхватил обмякшее тело и швырнул его навстречу оторопевшим от зрелища скоротечной расправы пиратам. Бросок оказался удачным – головореза, стоящего ближе к планширю, смело за борт, а бедолага, послуживший метательным снарядом, не подавая признаков жизни, безвольно обвис на леере. Пиратский атаман, возмущенный таким недружелюбным приемом, навскидку выпалил в Сеню из револьвера. То ли трясущиеся от гнева руки сослужили плохую службу, то ли по жизни пират был неважнецким стрелком, но предназначавшаяся Котову пуля по занятной траектории ушла вверх и врезалась в бок рынде. Обиженный колокол сверкнул медным боком и, издавая несколько запоздалый сигнал тревоги, зычно брякнул тяжелым языком. Впрочем, в сигнале уже не было необходимости: Корено, Василек и Ховрин выскочили на палубу и, не тратя время на выяснение обстоятельств, слаженно заработали кулаками. В считаные минуты группа захвата была разбита в пух и прах. Предводитель пиратов, получив от Василька удар в челюсть и одновременный апперкот от Ховрина, влип спиной в мачту и обессиленно стек на палубу. Коля Корено, демонстрируя превосходство одесской школы уличной драки перед всеми другими единоборствами мира, резким ударом сломал нос незадачливому противнику. Пока разбойник, разбрызгивая кровавые сопли, отлетал к планширю, одессит, звучно хэкнув, выбил последнему остававшемуся на ногах пирату пяток зубов и вторым ударом отправил его в нокаут.

Желая изменить ход битвы в свою пользу, на борт «Одиссея» попытались вскарабкаться еще несколько злодеев, но их старания были тщетны. Едва голова очередного любителя легкой наживы показывалась над планширем, как от кого-нибудь из стоявших подле борта матросов следовал жесткий удар, и незадачливый флибустьер с криком (или без) летел в море, а тот, кому особо не везло, – на палубу собственной шхуны. И к тому моменту, когда в сопровождении вооруженных винтовками моряков прибежал старпом, желающих взобраться на борт парохода не наблюдалось. По крайней мере, на баке. Политковский уже собирался дать отмашку на мостик, мол, победа за нами, как вдруг на юте нестройно громыхнул залп, и вражеский свинец препротивно застучал по переборкам. Пятеро доморощенных корсаров, не смирившись с поражением основной команды, тишком взобрались на корму и, воспользовавшись тем, что внимание экипажа «Одиссея» приковано к шхуне, дружно (но необдуманно) бросились в атаку. И очень даже может быть, что какого-никакого успеха они бы добились, если бы не шальная пуля, которая, разбив иллюминатор, влетела на камбуз и серией рикошетов учинила там погром. Кок Галактион подобного обращения с вверенными ему провизией и имуществом не стерпел и, прихватив с собою Троцкого, вылетел на палубу с кастрюлей кипятка в руках. Его он и выплеснул прямо в харю чересчур резвому стрелку. Приятели ошпаренного под аккомпанемент визга и стонов дружно защелкали затворами. А кто-то даже успел выстрелить. Один раз. Времени на продолжение пальбы у флибустьеров не оставалось: из недр машинного отделения на палубу, хищно щелкнув кожаным кнутом, выскочил голый по пояс Туташхиа. Раздосадованный нелепым нападением (и чисткой колосников), горец злобно оскалил зубы и перетянул бичом ближнего к нему пирата по лицу. Уронив винтовку на палубу, разбойник схватился за морду. Из-под пальцев пробивались пузыри крови, алой в лучах равнодушного ко всему солнца. Пока тот завывал от боли, перемазанный сажей абрек принялся лупцевать незадачливых джентльменов удачи столь яростно, что подоспевших на помощь Туташхиа матросов те восприняли как избавителей.

Этим столь нелепо начавшийся захват и закончился. Обиднее всего оказалось то, что, кроме десятка устаревших винтовок и груды разномастных тесаков, годных разве что для музея, на пиратской шхуне взять оказалось нечего. Поступать согласно закону, то есть развешивать незадачливых разбойничков сушиться на нок-рее, желания не было, и Арсенин, дважды повторив флибустьерам-неудачникам, что нападать на суда, следующие под российским стягом, чревато для здоровья, отпустил их с богом.

– Кстати, господа, – сменил тему Политковский. – Я уже минут… несколько… вас слушаю, и после разговора о купании вот какая мысль меня посетила. Как ни крути, через недельку нам экватор пересекать, а новичков на борту, почитай, с дюжину наберется. Кстати, Владимир Станиславович, – старпом обвел Кочеткова полным азартного предвкушения взглядом и плотоядно потер руки, – вам ведь экватор переходить еще не доводилось?

– Поспешу вас огорчить, Викентий Павлович, но выкупать меня вам не удастся. – Кочетков со смешливым вздохом развел руками. – Сей вояж через экватор для меня далеко не первый. И грамотка, сей факт удостоверяющая, у меня тоже имеется.

– Коль вы, Викентий Павлович, про праздник вспомнили, значит, вам подготовкой и заниматься. – Взмахом руки Арсенин остановил Политковского, готового впасть в полемику. – Только душевно вас умоляю, давайте, чтоб не как в прошлый раз, а? А то я чертям кричу: «Отставить макать капитана!» – а они, длиннохвостые, меня в бассейн по самую макушку. И так раз пять…

Едва только прозвучало монументальное: «Традиции, что Святое Писание – их чтить надо!» – как подготовка к празднику поглотила всех – от старпома до последнего палубного матроса. Боцман, и до того не отличавшийся ангельским характером и мягкостью формулировок, получив с благословения Политковского всю полноту власти, действовал энергично и решительно.

Палубу, и ранее сиявшую не хуже заснеженной вершины в солнечный день, теперь выскабливали дважды в сутки, доводя ее чуть ли не до зеркального блеска и покрывая отчаянным матом любого, кто имел неосторожность испачкать доски хотя бы каплей. В каждом закутке, куда, казалось, пролезет только мышь, можно было встретить матроса с кистью и краской. Деревянные поручни на мостике заблестели от лака, а любая медяшка давала отражение не хуже зеркала. И бог весть до чего б еще смог додуматься неугомонный Ховрин, если бы Арсенин не приказал дать послабление команде.

Через несколько дней «Одиссей» выглядел настолько нарядно, что подходил для кильватера Большого Императорского Смотра. Вот только такового поблизости не оказалось.