Темный Властелин идет учиться - Павел Барчук

— Может ли монарх, обличенный абсолютной магической властью и божественным правом, быть ограничен в своих действиях светским законодательством? Или закон — это лишь инструмент, который сильный правитель использует для управления слабыми? Господин Оболенский, — его взгляд остановился на мне, — Интересен ваш взгляд на данный вопрос.

В аудитории воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нервным постукиванием карандаша Никиты по краю парты. Вот она, обратная сторона популярности. Тот факт, что магически пустой отпрыск захудалого рода оказался в числе студентов, явно не давал покоя даже преподавателям. Теперь так и будут цепляться.

Я чувствовал на себе десятки взглядов — одни жаждали зрелища, другие смотрели с сочувствием. Репутация у Залесского, не смотря на его преклонный возраст, была весьма специфическая. Его считали одним из самых вредных преподавателей.

Я медленно поднялся. Честно говоря, ситуация сложилась презабавная. Меня, наследника престола Империи Вечной Ночи, где слово Властелина — закон, а его воля — высшая реальность, спрашивают об ограничениях власти…

— Профессор, — начал я, сдерживая усмешку, — Ваш вопрос, при всей его кажущейся логичности, исходит из фундаментально ложной предпосылки. Вы предполагаете, что закон и власть существуют в разных плоскостях. Это заблуждение. Закон — это не что иное, как инструмент, созданный слабыми в их тщетной попытке контролировать и обуздать того, кто сильнее, чтобы хоть как-то уравнять шансы в изначально неравной игре.

Я сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе. Есть ощущение, никто из студентов ни черта не понял. А вот Залесский смотрел на меня, не моргая.

— Истинная власть, будь она магической, светской или божественной, — продолжал я, — не подчиняется законам. Она их пишет, переписывает или отменяет по своему усмотрению. Вспомните Эдемский кодекс Повелителя Азазеля, где право сильного было единственным мерилом справедливости. Или «Кровавые скрижали» императора Калигулуса, где законом было признано любое, даже самое мимолетное желание правителя. Любая попытка ограничить абсолютную власть с помощью бумажки с текстом — это не прогресс, не «развитие общества», а уступка хаосу и стадному инстинкту. Это признание собственной слабости.

В аудитории повисла тишина, настолько напряжённая, что ее, казалось, можно резать ножом. Глаза Залесского сузились до щелочек, в которых плясали искры неподдельного интереса.

— Любопытно… Я слышал, что вы на экзамене по теории магии использовали сведения из некоторых… ммм… запрещенных ранее источников. Запрещённых и уничтоженных. И вот вы снова прибегаете к ним. Весьма интересно, Оболенский. Весьма. Где и при каких обстоятельствах вы успели изучить подобные документы? Но… Сейчас речь немного о другом. Должен сказать, вами была озвучена крайне циничная и антигуманная точка зрения. Вы апеллируете источниками, которые в академических кругах считаются либо утраченными, либо откровенно апокрифическими. «Эдемский кодекс»… Его фрагменты были найдены в руинах одного из разрушенных городов, на границе Диких Земель. Точной гарантии достоверности данного источника не может дать никто.

Ну вообще-то я мог. Я мог и дать гарантию, и устроить Залесскому встречу с автором упомянутого труда. Думаю, Аза с огромным удовольствием пообщался бы с этим смертным о природе истиной власти.

— Знание, профессор, не становится менее верным от того, что его прячут в пыльных архивах или объявляют неудобным, — парировал я, чувствуя, как знакомое презрение ко всему этому миру поднимается во мне волной. — А реальность, какой бы неприглядной она ни была, такова: любая власть, в конечном счете, держится не на хартиях и не на конституциях, а на голой силе и праве того, кто обладает волей. Всё остальное — иллюзия, призванная успокоить толпу и создать видимость порядка там, где правит хаос.

Я сел под оглушительную тишину, нарушаемую лишь нервным, тщетно подавляемым кашлем Строганова, который из-за волнения подавился воздухом. Мой подручный покраснел, прижал ладонь ко рту и старался не производить звуков. Выходило у него это не очень хорошо.

Залесский продолжал смотреть на меня с нескрываемым, каким-то даже хищным интересом. Я понимал, что привлек внимание не обычного профессора, а человека, который принципиально отстаивает свою правоту.

— Приготовьте тетради, ручки. — Полидепс, наконец, Залесский, окинув студентов насмешливым взглядом. — Никаких планшетов, никаких звукозаписывающих устройств. Лекции, а вернее их конспекты, непременно буду проверять в конце семестра. Думаю, прошлые курсы уже предупредили вас, что на моём экзамене я требую точного ответа, слово в слово дублирующего ту информацию, которую озвучу вам.

Тяжёлый коллективный вздох, пронёсшийся по аудитории, был вполне закономерной реакцией на слова профессора.

— Старый зануда… — Тихо прошептала Трубецкая.

Алиса, Софья и княжна сидели на соседнем ряду, прямо за мной, Строгановым и Звенигородским.

— Молчи. — Тихонько осекла ее Воронцова, — Девчонки с третьего курса рассказывали, что этот зануда на экзамене — зверь во плоти. У него великолепная память. Он поименно знает, кто ходил на его лекции, а кто нет. Кто слушал внимательно, а кто просто присутствовал.

Трубецкая фыркнула, но замолчала.

— Кой же ты выпендрежник, Оболенский, — буркнул Звенигородский, сидевший по левую руку от меня.

— Да уж не больше твоего, — усмехнулся я в ответ.

Потом нам всем пришлось замолчать, потому как профессор уже начал косится в сторону нашей компании.

Следующей парой был семинар по «Прикладной магической этике», который вела доцент Петрова, хрупкая на вид женщина с глазами, полными непоколебимой веры в добро и разум.

Тема дискуссии, которую она решила поднять, лично для меня оказалась не менее раздражающей, чем вопросы Залесского.

— Допустимо ли использование боевой магии против безоружного или поверженного противника? — Спросила Петрова голосом невинной овечки и посмотрела чистым взглядом на студентов.

Студенты тут же отреагировали жаркими спором, который лично я счел абсолютной фальшью и ханжеством. Уж кому-кому, но только не людишкам рассуждать о добре и зле, о подлости и двуличности.

Однако на этот раз я решил не вмешиваться. Скромненько слушал, как спорили будущие маги.

— Нет, ни в коем случае! — Горячо выкрикнула какая-то девица прямо с места, — Противник повержен. Все. Нужно дать ему возможность сдаться и не применять силу.

И тут в дискуссию вступила Елизавета Горчакова, высокая худая блондинка с острым подбородком и вечно недовольным выражением лица. Она славилась своим фанатичным следованием всем правилам и патологической верой в то, что мир делится на «белое» и «черное» безо всяких полутонов.

— Абсолютно согласна! — звонко заявила она, вскочив с места. — Магия — это дар, который должен служить защите, а не убийству беззащитных. И если уж говорить о настоящем зле, то оно всегда прячется за маской силы. Взять, к примеру, тех же демонических сущностей, о которых любят твердить всякие мракобесы.

Смертная презрительно фыркнула, ее взгляд скользнул по аудитории, будто выискивая тех самых «мракобесов».

— «Искусители», «лорды тьмы»… — Горчакова выдержала