Зауряд-врач - Анатолий Федорович Дроздов

— Согласны? — посмотрел на меня Бурденко.

— Жаль расставаться с Николаем Карловичем, — вздохнул я. — Он мне как отец. Да и с врачами сдружился. Хорошие люди!

— У нас не хуже! — поспешил Загряжский. — Сами убедитесь.

— Могли бы и приказать, — добавил Бурденко. — Идет война, а вы на службе. Но лучше, если согласитесь добровольно. Подумайте! Вы переросли уровень лазарета, в госпитале принесете больше пользы. Во-первых, усовершенствуете свои методы, во-вторых, обучите им коллег. После той операции на артерии многие желают перенять ваш опыт. Скажу больше. Я поддержал ваше предложение по организации помощи раненым в масштабах фронта. Брусилов согласился и направил запрос в Главное санитарное управление империи. Думаю, разрешение мы получим. А кто будет заниматься всем этим, если не инициатор проекта? И как это сделать, сидючи в лазарете?

Он лукаво посмотрел на меня. Соблазняет, демон! Но он прав.

— Мне позволят проститься с персоналом лазарета?

— Как только поправится Алексеев, — кивнул Загряжский. — Кстати, не пора ли его навестить?..

Свечения для Алексеева я не пожалел, так что встал он скоро, а через неделю вернулся к исполнению обязанностей. А я поехал в лазарет. Что вам рассказать о прощании? Денег у меня хватало, и я закатил прощальный банкет. Столы накрыли для всех, включая санитаров. Им, конечно, отдельно. Карловичу я подарил полевой набор хирурга, сделанный в Швейцарии. Он размещался в специальном саквояже, где для каждого инструмента имелось свое место.

— Дорогой подарок, — оценил Карлович, любовно перебирая блестящие инструменты. — Не стоило так тратиться.

— У меня есть деньги, — махнул я рукой. — Получил остатки наследства. А вам нужно.

— Жаль, что покидаете нас, — вздохнул Карлович. — Хотя я этого ожидал. Вы слишком хороши для лазарета. Правда, питал надежду, что это случится не скоро. Бог вам в помощь! Не забывайте старика!

Я пообещал. Мы обнялись и расцеловались. Мише я подарил «браунинг» и заверил, что не забуду. В ответ тот вздохнул и поблагодарил. Познакомился и со своим сменщиком — долговязым и носатым хирургом. На банкете он сидел возле Леокадии и что-то шептал ей на ушко. Та в ответ краснела и хихикала. Спелись. Ну, и ладно.

Проводы получились шумными и душевными. Было много слов и пожеланий. Я и Леокадия пели — дуэтом и поодиночке. Она больше не куксилась на меня и согласилась составить компанию. Я был затискан и расцелован сестрами милосердия. Утром все вышли меня провожать. Подкатила коляска, и я отправился к новому месту службы.

Разницу между фронтовым врачом и хирургом военного госпиталя я ощутил сразу. Для начала меня поселили в роскошной квартире. Гостиная, спальня, кабинет. Добротная мебель, электричество, ватерклозет, ванная. Стоило это удовольствие сто пятьдесят рублей в месяц — больше моего месячного жалованья. Ну, и нахрен такое удовольствие? Я сказал об этом Загряжскому.

— Не беспокойтесь, Валериан Витольдович! — улыбнулся он. — За квартиру будет платить госпиталь.

— Это, что, всем так? — удивился я.

— Не всем, — согласился он. — Но ваш случай особый. У меня много обращений с просьбой об операции на простате. Прослышали. Пишут даже из Москвы. Люди готовы платить. Отчего же не помочь, не в ущерб раненым, конечно? В перерывах между поступлениями партий можете оперировать. Часть денег за операции пойдет на оплату вашей квартиры. Все официально. Согласны?

— Да, — сказал я. — Но у меня есть предложение. Пусть мне ассистируют желающие перенять эту методику.

— Сам хотел об этом просить, — кивнул Загряжский. — Похвально, что не таите секреты.

— А зачем?

— После войны могли б открыть клинику и разбогатеть.

— Простат хватит на всех.

— Но вы все же закрепите приоритет. Напишите об операции в медицинский журнал. Я присовокуплю свою рекомендацию.

— А врачебная тайна?

— В статьях пишут: «пациент А.», — улыбнулся начальник госпиталя. — Хотя вы правы — слух разошелся. Сделаем так. Поведем с десяток удалений, накопим статистку. Статья от этого только выиграет.

— Согласен.

— Ко мне обращаются начальники госпиталей и лазаретов, — продолжил Загряжский. — Узнали, что вы будете служить здесь, и просят разрешить их хирургам присутствовать на ваших операциях. Не возражаете?

— Нет, конечно.

— Договорились. Оперируйте и ни о чем не беспокойтесь! При малейших затруднениях обращайтесь ко мне. Отечеству нужны ваши золотые руки и светлая голова!

На том и расстались. Отдам должное Загряжскому: обещание он сдержал. Любое пожелание выполнялось мгновенно. Впрочем, я не наглел. Пожелания касались инструментов, медикаментов и персонала. После нескольких операций я сформировал бригаду из двух анестезиологов и трех хирургических сестер. С ними и работал. Переменный состав составляли хирурги, желавшие перенять опыт. Приходили многие. По завершению операции я отвечал на вопросы. Их было много. Медицина — консервативная наука, новшества в ней принимают настороженно. Так было и в моем мире. Здесь слушали. Спасенные жизни командующих, война, потребовавшая новых методов лечения, убедительные результаты операций — все это придавало вес моим словам. Еще больше убеждало слушателей увиденное в операционной. Мастерство здесь ценят. После очередной операции коллеги жали мне руку и благодарили за возможность присутствовать. Меня это радовало. Глядишь, больше жизней спасем.

Загряжский помог с производством стентов. От платины решили отказаться — дорого. Нержавеющая сталь здесь имелась, ее и применили. Так начинали и в моем мире. Я заикнулся о титане, но здесь его знали только как химический элемент. Губу пришлось закатать. Удалось разработать ряд ходовых размеров стентов. Медленно, но они стали использоваться для операций на сосудах. Но это я забегаю вперед…

Моими стараниями в госпитале появилась новая сестра милосердия — Лиза Полякова. Произошло это так. Дщерь иудейская не оставила попыток захомутать зауряд-врача. Я в хомут лезть не желал и получил душераздирающую сцену. В ней было все, что прилично любовному роману: слезы, упреки и обвинение в аристократическом пренебрежении бедной дочерью гонимого народа. Слушая это, я едва сдерживал улыбку. В этот момент Лиза походила на Дашу. На ту, порой, находило, и она упрекала отца, что тот, замшелый чурбан, не понимает дочь. Обычно это случалось после того, как я высказывал свое мнение о ее ухажерах.

— Знаете что, Елизавета Давидовна, — сказал я, когда Лиза смолкла. — Приходите завтра к девяти в госпиталь. Я вам кое-что покажу. После этого и поговорим.

Она подумала и кивнула. К моему удивлению приехала. Я приказал облачить ее халат с белой косынкой и объявил, что гостья будет меня сопровождать. Если этому и удивились, то виду не показали — в госпитале привыкли к моим закидонам. В тот день случились две абдоминальные операции — раненых привезли с