Отряд; Отряд-2; Отряд-3; Отряд-4 - Алексей Евтушенко

– Гранатами – огонь! – хрипло крикнул Велга.

Валерка Стихарь отправил в смерч две подряд Ф–1 и упал на пол, закрывая руками голову руками.

Рвануло, рвануло, еще и еще раз рвануло, с визгом перекрестили воздух осколки, но смерч только стал толще и еще выше, и тогда, повинуясь какому–то бешеному, лихому и веселому инстинкту, Валерка привстал на одно колено, выхватил из ножен на поясе свою старую, тысячу раз проверенную, еще довоенную, узкую и с тщательной любовью отточенную финку, прибросил ее на руке и, мысленно благословясь, резко и точно швырнул опасную полоску стали в самую середину черного и страшного столба.

Нестерпимо болела голова и левая рука. Валерка с трудом разлепил глаза, почувствовал, что на спине лежит что–то твердое и тяжелое и попробовал встать на четвереньки. Как ни странно, это у него получилось, хотя опираться можно было только на правую руку, – кисть левой превратилась в кровавую кашу, из которой торчали мелкие обломки костей. Преодолевая дурноту, он поднял голову и огляделся. Потолка не было. И потолка второго этажа не было тоже. Напрочь отсутствовала также часть стены, выходящей на север, к «Воронке», и сквозь пролом свободно влетали порывы ледяного ветра, дующего с прежней силой снаружи Замка. Пол был завален обломками так, что рядовой Стихарь тут же вспомнил оборону Сталинграда и сплюнул кровавой слюной. Потом стряхнул со спины кусок потолка, прислушался, и ему показалось, что слева кто–то жалобно и тихо застонал.

Это был Руди Майер. Дважды теряя сознание, Стихарь кое–как освободил окровавленного пулеметчика от заваливших его камней и понял, что сил больше нет. Совсем.

– Что болит, Руди? – с трудом спросил он.

– Все, – прошептал Майер, не открывая глаз. – Все болит. Очень. Что случилось, Ростов?

– Не знаю. Больше никого не осталось. Только ты и я.

– Я – это хорошо, – пулеметчик сделал попытку улыбнуться.

Валерка промолчал. У него не осталось сил даже на то, чтобы оценить шутку и пошутить в ответ.

– Потому что у меня есть Нуль–бомба, – медленно выговаривая слова, пояснил немец. – Там, в рюкзаке. И запал. Достань и сделай то, что нужно. Я не могу шевелиться, по–моему, позвоночник сломан… – он замолчал и только неровное тихое дыхание свидетельствовало о том, что Майер еще жив.

Когда ключ–активатор утонул в прорези Нуль–бомбы и раздался щелчок, Валерка Стихарь неожиданно понял, что чувствует себя немного лучше. По–прежнему нудно и тягуче болела размозженная левая кисть и не было никакой воли на то, чтобы подняться и куда–то идти, но на душе определенно стало легче и даже как–то светлее.

Да некуда мне идти, подумал Валерка. Наконец–то нам всем, живым и мертвым, больше некуда идти.

Он отыскал в рюкзаке Майера флягу со спиртом, ласково погладил товарища по щеке, сел поудобнее лицом к «Воронке», спиной опираясь на кусок, торчащей наклонно каменной плиты; двумя глотками – словно пил не спирт, а воду – осушил флягу на треть и с наслаждением закурил предпоследнюю в пачке сигарету.

До конца света оставалось еще целых пятнадцать минут, и рядовой Валерий Стихарь собирался использовать это время не по велению судьбы, а своему собственному усмотрению.

КОНЕЦ

2001—2002 год, Москва.

Отряд–3. Контрольное измерение

Что ж медлит ужас боевой?Что ж битва первая еще не закипела?

Часть первая. Возвращение

Глава первая

– Распорядитель!

– Тут я…

– Вы давно были на Периферии?

– Простите, Координатор, но я оттуда, практически, не вылажу. После уничтожения Воронки Реальностей и восстановления отраженных миров, самые большие проблемы возникли именно на Периферии. Впрочем, там всегда самые большие проблемы. А что?

– Нет, ничего… Кстати, о Воронке. Что у нас с людьми, которые ее уничтожили?

– Я удивлен, Координатор. Когда это вы интересовались гуманоидами, а, тем более, людьми? Вы же их, насколько я знаю, не очень любите.

– Запомните, Распорядитель. Запомните раз и навсегда. Координатор моего ранга не может кого–то любить или не любить. Или, как вы говорите, не очень любить. Я отношусь одинаково ровно ко всем разумным. Так что ваши скоропалительные выводы прошу впредь держать при себе. Договорились?

– Хорошо. Докладываю. С людьми все, как мы и решили. Вернее, э–э… почти все.

– ?

– Ну, помните, когда вы меня к ним посылали, то сказали, что мы не сможем оживить мертвых, тех, кто погибнет?

– Разумеется. Мертвые должны получить иное существование. Вернуть им жизнь – не наша прерогатива.

– Да, я знаю. Но я подумал, что мы поступаем несправедливо. Ведь они сражались за жизнь во всей Вселенной. Храбро сражались. И, если бы не они… В общем, я взял на себя смелость…. Они живы, Координатор. Все девять человек.

– Вы с ума сошли!?

– Ничуть. По–моему я поступил в высшей степени разумно. Разумно и справедливо. Ну, сами посудите. Разлучать навеки этих спаянных боевым братством и общей судьбой людей… Не кажется ли вам, что именно это было бы прямым нарушением Равновесия и законов Кармы?

– Не вам рассуждать о законах Кармы! Вы должны были просто выполнить приказ!!

– Я приношу свои извинения, Координатор, но осмелюсь напомнить, что, когда Воронка вышла из–под контроля, вы не приказывали. Вы только советовались и просили.

– С вашей стороны напоминать мне об этом не совсем корректно. Вы не находите?

– Нахожу. И, тем не менее, напоминаю. Мне дороги эти люди. Не забывайте, что они спасли мир. В прямом смысле этого слова. Да и кто узнает, Координатор? Ну, кто? Высшие? Когда вы последний раз с ними общались? Молчите. Вот и я об этом. Мне вообще иногда кажется, что о нас давно и прочно забыли и…

* * *

Свет. Теплый и яркий. Прямо в глаза. И запах. Море и лес. Откуда бы здесь взяться морю и лесу? Впрочем, море, кажется, было. Только ненастоящее. Плоское, фиолетовое и, практически, без запаха… Глаза, что ли открыть? Нет, полежу еще немного так. Я ведь лежу? Да, кажется, лежу. Нет, не кажется, а точно – лежу. Такое ощущение, что на чистых простынях и голый. А где–то рядом – окно. Распахнутое. И в это распахнутое окно светит солнце и залетает ветерок. И несет запах моря и леса. Хм. Весьма неплохо. И тихо как… Ни птиц не слыхать, ни голосов человеческих, ни машин и трамваев. А также ни взрывов, ни выстрелов. Где же это я, интересно…. Последнее, что помню – это обрушившийся потолок в Замке, боль и… и все. Больше ничего не вспоминается. Так что, мы победили, и я в госпитале? Кажется, Распорядитель что–то такое обещал. Вроде, как всем будет хорошо. Или что–то такое похожее. Живым – жизнь, а мертвым тоже что–то наподобие жизни. Только какой–то другой. Нет, не силен я в теологии. Хотя теология здесь, пожалуй, не при чем. Ладно, товарищ лейтенант, ты глаза собираешься открывать или так и будешь валяться в полусчастливом неведении? Почему полусчастливом? Потому что для полного счастья не хватает разведданных. Значит, их нужно получить. А для этого нам необходимо что? Правильно. Открыть глаза. Для начала. Ну, с богом….

Александр Велга открыл глаза и увидел над собой потолок. Потолок был белый с голубоватым отливом. Чистый и ровный. Еще в нем имелись круглые, стеклянисто поблёскивающие углубления, которые лейтенант определил как светильники.

Потом он повернул голову направо, откуда на глаза падал солнечный свет, и, действительно, обнаружил раскрытое окно. Большое, чуть ли не во всю стену. Рамы в этом окне не распахивались внутрь или наружу и не поднимались вверх, как в американских домах (Велга читал об этом в книжке писателей Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка»), а убирались вбок, непосредственно в стену. За окном синело безоблачное небо, а с неба светило прямо в комнату яркое солнце. Очень похожее на земное.

Так, подумал Велга, хорошо. Теперь попробуем сесть.

Сесть получилось. Равно, как и встать с кровати. Кровать была широкой – впору свободно разместиться троим – и стояла у окна в слишком большой для спальни, как показалось Велге, комнате. Он подошел вплотную к окну и, опершись на подоконник, выглянул наружу. И увидел, что комната его находится на третьем этаже какого–то здания, которое в свою очередь стоит прямо посреди леса на довольно высоком холме. Лесистый же склон холма довольно круто обрывается к морю. Отсюда, с третьего этажа, Велга хорошо видел желтоватый песчаный берег и белую полосу прибоя. Прислушавшись, можно было даже различить его равномерный слабый шум. Само море тянулось до самого горизонта насколько хватало взгляда и было спокойным и, как и положено любому добропорядочному морю, синим. Кроме леса, моря и неба за окном разглядывать было совершенно нечего, и Велга принялся исследовать комнату. В комнате имелось три двери, высокое, в рост человека, зеркало, стол на изящных гнутых ножках и несколько стульев. Не было в комнате только его одежды. Во всяком случае, на глаза она не попадалась.