Виновны в защите Родины, или Русский - Тимофей Круглов

Напротив, дверь в дверь через коридор, находилась женская палата. Там лежали жены и дочки офицеров. Была там и Галя Сказова — худенькая шатенка с зелеными глазами, восторженная и нежная. Жена прапорщика, она была ровесницей Иванову. Но самим своим статусом замужней женщины казалась совсем взрослой юному студенту. А потому ставшие со временем привычными перекуры на лестнице после отбоя, по ее, конечно, а не по Валериной инициативе, превратились в затяжной поцелуйный обряд, повторявшийся каждый вечер.

Учительница музыки из Светлогорска Галя как будто сошла из рассказов Бунина, такое у нее было «легкое дыхание». Забравшись Иванову под майку узкой горячей рукой с длинными, чуткими пальцами пианистки, она быстро играла коготками по голой его спине какие-то ей одной известные гаммы, отчего полумрак на госпитальной лестнице преображался в сияние; чердачная площадка с казенной урной под разлапистой монстерой в облезлом ведре превращалась в зимний сад; застиранный халатик молодой женщины и больничная пижама студента были ее пеньюаром и его мундиром. Все это незаметно, как будто само собой расстегивалось, развязывалось, руки проникали в самые потаенные места, и только чей-то надсадный кашель курильщика площадкой ниже заставлял парочку очнуться и перевести дыхание.

— Ритмичнее, ритмичнее, ритмичнее, — задыхаясь, шептала учительница музыки, когда к ней прижималось полное молодой силы энергичное тело студента, обнимая ее все крепче, не стесняясь напряжения, которого не могла она не заметить, двигаясь навстречу в такт отчаянно романтической музыке, звучащей внутри юной женщины наперекор госпитальной скуке и тоскливому зимнему вечеру.

— Вот так хорошо, Галина Юрьевна? Я все правильно делаю? — шептал Валера, играя ученика, смело берущего аккорды на ее уже опытном, чувственном, отзывающемся на каждое прикосновение гибком стане.

— Аллегро модерато. аллегро вивачиссимо! — вдруг торжествующе и неприлично громко взорвалась она смехом, укусила юношу в полную силу за шею, не сдерживаясь уже, и тут же отстранилась резко, опустилась на колченогий стул у монстеры, переводя дыхание, расслабленно раскинув длинные руки, повисшие, как увядшие стебли отцветших цветов. — Хорошо с тобою, Валерка! Хорошо мне с тобою, Валерка, — тихо, почти шепотом, дважды выдохнула она.

— Галочка, славная моя птичка, — гладил ее по волосам Иванов, распаленный, жаждущий продолжения, не понимавший в грубой своей нечуткости, неопытности, что для нее все уже закончилось.

— Пойдем вниз, неудобно, — отстранила его резко Галина. Медленно, с гримассой боли, она поднялась со стула и обхватила Валеру, почти повисла на нем.

— Что с тобой? — перехватил он ее покрепче.

— Ничего страшного, милый, просто голова закружилась. — Я ведь здесь второй месяц уже.

Вот, нашел себе в госпитале больную бестолковую женщину, нет, что ли, сестричек, здоровых как лошади? — неуклюже попыталась она сострить и криво, с мукой в глазах, улыбнулась.

— Тебе плохо? — не на шутку испугался Валера, приобняв ее и осторожно спускаясь по скользким бетонным ступенькам лестницы.

— Н-нет, все хорошо. Мне очень хорошо с тобою, Валерка, — снова повторила она. — Только теперь останься здесь, покури. Я пойду вперед сама, а то увидят, неудобно будет.

Она высвободилась и медленно, придерживаясь за перила, пошла вниз.

Иванов выкурил две сигареты подряд, перевел дух, заправил майку, выдернутую, как оказалось, из пижамных штанов, застегнул пуговицы на куртке и отправился на этаж.

Там, несмотря на близость к отбою, у телевизора в холле толпились больные: и солдаты, и офицеры, и редкие женщины. Пела девочка из «Верасов»: «У меня братишки нет, у меня сестренки нет, говорят, с детьми хлопот невпроворот.» Студент покрутил головой, выискивая Галину, но не нашел. У двери своей палаты подождал немного, но тут по коридору пробежала медсестра с капельницей, прикрикнула на ходу: «Идите к себе, больной, не стойте тут под ногами!» — и скрылась в женской палате. Валера пожал плечами, потоптался, помялся, не веря, что случилось что-то серьезное, и вошел к себе. Майор с каплеем гоняли чаи, кассетник на тумбочке уютно и страстно вращал что-то латиноамериканское.

— Садись, студент, выпьем рюмку чаю! — позвал каплей Михалыч. Неунывающий толстячок с выпирающим брюшком и оттопыривающимися ушками пользовался искренней любовью всего госпиталя. В том числе и потому, что однажды, мрачным зимним вечером, когда больные, собравшись на ужин в офицерской столовой как-то одновременно загрустили — Михалыч тут же вызвал огонь на себя.

— А знаете, друзья, как меня матросы на корабле зовут? — жизнерадостно вопросил в угрюмую тишину столовой капитан-лейтенант.

Все продолжали мрачно ковыряться в тарелках.

— Винни-Брюх! — громко и даже с некоторой гордостью назвал свое прозвище Михалыч. Больные сначала недоуменно посмотрели на него оценивающе, потом улыбнулись, затем улыбки перешли в сдержанные смешки, и наконец столовая взорвалась долго не умолкающим хохотом. Все оживились, забыли на время про свои болезни, а Михалыч как ни в чем не бывало с аппетитом прикончил ужин и пошел за добавкой.

В госпитале он лежал после сердечного приступа, полученного неподалеку, в Клайпеде. Каплей уже не первый год принимал на верфях корабли пограничных проектов и перегонял их к месту службы. То с Балтики на Черное море, то с Севера на Тихий океан. Месяцами в море. Во время коротких стоянок, как объяснял он сопалатникам, ночевать приходилось опять же в каюте, поскольку в гостиницы, как известно, не попасть. А так хочется поспать на твердой земле после длинного перехода, просто слов нет Вот и снимаешь какую-нибудь подружку на ночь, не ради любовных приключений, а чтобы койка под тобой хотя бы этой ночью не качалась.

Так и переутомился в Клайпеде, ненароком, жизнелюбивый каплей. Пришлось отправиться в Каунас подлечиться.

— Слушай сюда, Валерыч! Я тут завел общение на короткой ноге с одной «старушкой» из соседней палаты — Валечка, ты ее знаешь. Ты должен мне помочь!

— Чем же я-то могу помочь? — искренне удивился Иванов.

— На чердак вместо Михалыча с ней ходить будешь, — добродушно подначил майор.

— Да брось ты, Борис Николаевич, — обиделся каплей. — Может, у меня серьезное лирическое чувство!

— Ага, у тебя лирическое чувство, а у нее муж — комендант режимного объекта. Не боишься, что вычислит?

— Так вот потому-то мне и нужна помощь молодой гвардии! — Винни-Брюх похлопал Валеру могучей дланью с татуировкой — якорем на запястье. — Чтобы к Валечке муж зря не таскался из своего поселка и не бросал вверенного ему объекта, к ней будет передачки подружка молоденькая возить — подружка в погонах, правда — капитан из радиоцентра. Но чтобы, в свою очередь, капитанша эта тут не скучала и нам с Валькой не мешала, ее надо занять. Ты, Борис Николаевич, для нее, прости, староват, да и служить вам вместе еще, нехорошо с подчиненной фамильярничать.

— Ну, Михалыч, тебе, может и список личного состава центра кадро-вичка перебросила? — полушутя-полусерьезно осведомился майор. — Так мы ее быстренько в Якутск переведем вместе с мужем — оленей пасти на режимном объекте!

— Эх, товарищ майор, я же забочусь о морально-нравственном состоянии личного состава вашего нового места службы! — каплей попытался свести в шутку разговор, начинавший принимать неприятный оборот. — Ведь Валька — баба-огонь! Она все равно себе мужика на стороне найдет, если захочет! А я все-таки свой, у меня и допуск имеется. — Михалыч невинно посмотрел на собеседников и состроил постно-ответственную рожу офицера при исполнении.

Все захохотали.

— Давай-давай, учи студента, только смотри, чтобы он по твоим стопам до инфаркта не дошел, — не отказал все же себе в ехидстве Борис Николаевич.

Майор, вернувшийся из длительной загранкомандировки (как потом объяснил Валере отец), был назначен в расположенный неподалеку от Каунаса центр радиотехнической разведки, занимавшийся, помимо различных сугубо специфических приемо-передающих задач, радиоперехватом и дешифровкой. Ну а то, что капитан Таня, сыгравшая роль дружеского прикрытия для любвеобильной Валечки из соседней палаты, служила в радиоцентре переводчицей, а может и еще кем — это и сам Иванов вскоре понял.

На следующий день, в воскресенье, Михалыч с утра пораньше смотался в город, откуда вернулся с тортом, коньяком и букетом алых роз в целлофане. Каплей спрятал все это в палате под своей кроватью и встал на пост у приемного отделения, как часовой у знамени части. Вскоре он вернулся в палату уже не один. Вслед за ним, щурясь от бившего через окно, разыгравшегося внезапно январского солнца, вошла невысокая, стройная, но при этом женственно округлая девушка с короткой стрижкой. На светло-русых, от солнца почти золотых волосах, еще умирали — таяли несколько снежинок, превращаясь в капельки бриллиантов. «Дыша духами и туманами.» — пронеслось мгновенно в закружившейся голове Иванова. Такие фигуры могли быть только во французском кино. Такие лица, такие глаза могли быть только у русских женщин до революции.