Всемирный следопыт, 1926 № 09 - И. Окстон

— Не спешите, не спешите, — сказал бродяга, наслаждаясь мучением своей добычи. — Я не сделаю вам больно. Я хочу только быть уверенным в том, что вы не сбежите, пока я дойду до шерифа. Не делайте ничего, что может вам повредить. Вы — ценный предмет. Я только хочу просунуть вот этот ремень под ваши локти и прикрепить вас к дереву. Тише, — прибавил он, видя протест на лице мистера Тримма, — тише, а то вы ушибетесь…

Но мистер Тримм в одно мгновенье превратился в первобытного человека. В глазах его от страха заплавали красные круги. Собрав все свои силы, он бросился на бродягу. Он ударился в него головой, плечами, коленями, кулаками — и бродяга, не успев крикнуть, полетел через костер с котелком — на дно обрыва.

Мистер Тримм подошел к краю и заглянул вниз. Бродяга лежал на камнях, лицом в землю, и не шевелился. Одна нога была уродливо согнута. Из-под головы вытекала тонкая струйка крови.

Не глядя больше вниз, мистер Тримм повернулся и ушел опять в чащу. Пока он шел, начался дождь, сначала небольшой, потом сильнее. Несмотря на густую листву, через час мистер Тримм промок насквозь.

…Поздно ночью к дому, где жил мальчик, оставивший в лесу ведро с молоком, нерешительными шагами подошла какая-то человеческая фигура. Несчастный весь промок и с трудом волочил усталые ноги. Это был мистер Тримм. Он осторожно обошел кругом дома.

Когда он дошел до кухонного крыльца, ему навстречу вдруг выбежала собачонка, залившаяся звонким лаем. Мистер Тримм начал отступать, держа руки вперед, как собака, когда она ходит на задних лапах. Отступая и не сводя глаз с собаки, он наступил на раму парника, и стелко с шумом раздавилось. Он c трудом освободил ногу, порезав ее в нескольких местах, потом, дав собаке пинок ногой, он вышел на дорожку. В это время в доме отворилась дверь, и на крыльцо вышел полуодетый мужчина. Страх придал сил мистеру Тримму, и он вприпрыжку скрылся опять в лес.

Фермер долго ходил кругом дома с бежавшей впереди него собачонкой, а мистер Тримм в нескольких ярдах оттуда лежал на земле, лицом вниз. Сильные рыдания потрясали его тело. Он бешено грыз наручники, и из рук его ручьями телка кровь. Слышался треск сломанных зубов.

VIII. Мистер Тримм решает продолжать начатое путешествие.

Крушение произошло во вторник вечером. В субботу утром начальник полиции, и вместе с тем единственный ее представитель в городке Уэстфильде, услышал у двери своего дома, бывшего одновременно и полицейской камерой, робкий стук. Дверь его дома была голландская, т.-е. состояла из двух половинок, верхней и нижней, которые могли отворяться каждая отдельно. Начальник полиции отворил верхнюю и выглянул.

Перед ним оказалось человеческое лицо, необыкновенно грязное, необыкновенно усталое, обрамленное седыми волосами и щетиной небритой седой бороды. Рот, распухший точно от ударов, слабо отвисал, между окровавленными полураскрытыми губами виднелись обломанные зубы. Бесцветные, мутные глаза вяло смотрели на начальника полиции. Голова была вся в грязи и соринках.

— Алло, дружище, — сказал начальник. — Что вам угодно?

Постучавший поднял голову.

— Я пришел, — проговорил он едва слышным голосом, — я пришел, чтобы сдаться. Я — Хоббарт Тримм.

— Вы, должно быть, ошибаетесь, дружище, — сказал начальник полиции — Прежде всего, мистеру Тримму было только пятьдесят два года, а затем он уже умер и похоронен. Придумайте что-нибудь получше, дедушка.

— Я — Хоббарт Тримм, банкир, — проговорил призрак упрямо.

— Войдите и докажите это, — сказал начальник, с удовольствием затягивавший дело. В Уэстфильде не так легко было встретить развлечение.

Когда посетитель вошел, он еще раз спросил его:

— Есть у вас какие-нибудь доказательства.

— Есть, — ответил тот хриплым шопотом.

И он с трудом поднял и протянул вперед свои руки. Это были ужасно распухшие руки, красные, с пятнами запекшейся крови и грязи, с поломанными ногтями, изуродованными пальцами. В том месте, где были надеты наручники, руки были совсем синие, а стальные браслеты, все испачканные и испарапанные, все так же крепко сидели там, где они были надеты.

— Юпитер! — воскликнул начальник, пораженный ужасным зрелищем. — Пройдите скорее сюда, я сниму наручники. Они должны причинять вам ужасную боль.

— Ничего, — сказал мистер Тримм смиренно. — Я уже привык к ним, я ношу их очень давно. Я попросил бы вас сначала дать мне что-нибудь поесть…

На дне Атлантики.

Морской рассказ Франка Стоктона.

Дело было десять лет тому назад, у Южной Америки. «Аделаида», небольшой грузовой пароход, вышел из Ульфорда в Вальпарайзо, нагруженный швейными машинами и чугуном в слитках. Пассажиров было всего несколько человек, в том числе я, мой приятель Вилльям Андерсон и его семнадцатилетний сын Самми; а ехали мы в Вальпарайзо.

Не помню, право, сколько времени прошло после выхода из порта, только раз ночью я просыпаюсь от страшного толчка и суматохи. Выхожу на палубу, и оказывается, что «Аделаида» натолкнулась на какое-то суденышко и распорола себе нос. Как это их угораздило дать такого маху, я понять не могу: ведь, кажется, направо и налево целое море дороги!

Ну, как бы там ни было, чужое суденышко тут же, в темноте, куда-то исчезло, а мы остановились: в образовавшуюся на носу пробоину вода полилась, как водопад, и стала заполнять каждое пустое местечко в носовой части судна; постепенно палуба наклонилась, корма поднялась, и винт очутился на воздухе, — понятно, что машина сделалась бессильной.

Капитан велел зачем-то рубить мачту и пустил в ход помпы, но набравшаяся вода держала пароход носом вниз, и поставить его в нормальное положение не было никакой возможности. Довольно большие волны перекатывались через палубу, и, по приказанию капитана, в ней сейчас же заделали наглухо все отверстия и люки, так что единственной дорогой в кормовую часть, где находились каюты и хозяйственные помещения, остался самый отдаленный от носа трап.

Привязав себя друг к другу веревками, матросы живо заколотили машинное отделение и закупорили отверстие дымовой трубы парусами, так как она была сломана упавшей мачтой, и в эту дыру тоже заливали волны.

После полудня ветер стих, и море улеглось. «Аделаида», уткнувшись носом, набрала воды, сколько могла, больше не опускалась и, чуть-чуть покачиваясь, пришла в устойчивое равновесие. На корме был поднят сигнал о помощи; капитан надеялся, что мы продержимся так до тех пор, пока какое-нибудь судно не заметит нашего положения. А положение, я вам скажу, было такое, что без всякого сигнала заметишь: словно лошадь, лягнувшая задними ногами и оставшаяся в этой позе.

На ночь мы все постарались устроиться поудобнее, хотя это было немножко трудно. Вдруг, перед рассветом, послышался какой-то гул, шум, катанье, — и корма поднялась еще выше. Капитан об'яснил, что это чугунные слитки, занимавшие нижнюю часть трюма, сдвинулись по наклонному дну и переместили центр тяжести судна. Когда ветер поднялся снова и «Аделаида» закачалась сильнее, чугун начал так перекатываться и грохотать, что делалось жутко.

Я видел, что капитан что-то обдумывал, потом он созвал всех наверх.

— При таком волнении, как теперь, чугун может каждую минуту разломать переборки трюма, — об'явил он нам: — тогда вода поднимется еще выше, и мы пойдем ко дну. Остается одно: оставить судно… Снаряжай и спускай спасательные шлюпки!

Пассажиры засуетились, команда принялась за дело. Уложив в шлюпки запас провизии и воды, пассажиры, команда, капитан начали усаживаться.

Но Вилльям Андерсон, Самми и я не могли понять, какой смысл итти ночью в открытое море, неизвестно куда, когда на судне есть сухое помещение и сколько угодно пищи. Кроме того, нам казалось, что всякому проходящему пароходу легче заметить на волнах необыкновенную фигуру «Аделаиды», чем небольшие шлюпки.

Относительно же груза ничего нельзя было сказать наверное: слитки чугуна, действительно, могли сделать трещины в переборке, но могли и улечься спокойно: мне казалось, что за последнее время грохот уже уменьшился. Словом, нам не хотелось уходить с судна.

Капитан думал, что мы наверное утонем, и уговаривал последовать общему примеру. Но мы послушались только одного его совета: приготовить на всякий случай последнюю оставшуюся шлюпку.

Попрощавшись с товарищами, мы посмотрели, как мягко соскользнули их шлюпки с палубы прямо вниз, на волны, и остались одни.

Начинало светать. Привязав себя друг к другу покрепче, мы сейчас же снарядили шлюпку и прикрепили ее длинной бечевкой к перилам лестницы, ведшей в каюту. Так как этот трап находился теперь в горизонтальном положении и ходить по ребрышкам ступенек было не особенно удобно, да и ползанье по палубе оказалось довольно утомительным, то мы решили, что, покончив обязательную работу, имеем право снова лечь спать и хорошенько отдохнуть.