Журнал Наш Современник 2007 #7 - Журнал Современник

Недаром лесные раздолья вокруг Семенова овеяны легендами. И беспрестанно влекут сюда впечатлительных любителей девственной природы таинственные дебри, заброшенные старообрядческие скиты, золотое хохломское узорочье, возникшее когда-то словно по волшебству. А особенно влечет дивный Керженец, в красноватых от мхов струях которого вроде бы отражается еще зыбкими и смутными видениями старая Русь с темными ликами икон, мудреной вязью кириллицы, прозеленевшими шандалами и застежками рукописных книг, слюдяными решетчатыми оконцами, обомшелыми срубами да голубцами-кровельками на запрятанных у опушек кладбищах.

Ниже тут места' что некогда обживались святым Макарием, основавшим на впадении Керженца в Волгу прославленный монастырь, недалеко на восток - озеро Светлояр с затонувшим чудо-градом Китежем.

Павел Мельников-Печерский, знаток этого края, не без оснований утверждал: "В заволжском Верховье Русь исстари уселась по лесам и болотам". А было это еще в Рюриковы времена. И нет никакого сомнения у исколесившего вдоль и поперек заповедные места писателя, что "там Русь сыстари на чистоте стоит, - какова была при прадедах, такова хранится до наших дней". Написано это было в конце 60-х годов позапрошлого века.

Несколько по-другому увидел Заволжье писатель Алексей Потехин, натурально изобразивший в очерке "Река Керженец" (1856 год) нравы и быт местных крестьян. В частности, он отметил: "Столичный или степной житель с трудом представит себе и поймет ту глушь и дичь, которая царствует в здешних лесах теперь, в настоящее время, когда постоянная рубка и пожары сильно разредили прежние непроходимые лесные чащи, привольные места для медведей, оленей, раскольников и делателей фальшивой монеты, давших самому Семенову свою особенную местную пословицу: "Хорош город Семенов, да в нем денежка мягка!"

Рассказывает Потехин и о старинном обычае втайне от всех, даже от домашних, ставить на перекрестках дорог деревянный крест как исполнение святого обета, подобного скрытному приношению в Божий храм. Кресты или часовенки автор видел довольно часто в самых глухих местах.

Замаливать грехи было кому, ведь не только благочестивые старообрядцы населяли дикие чащобы, но и всякий беглый вольный и разбойный люд. Видно, одним из лихих молодцов был и прадед Бориса Корнилова, родство с которым приводило в смятение поэта:

Старый коршун - заела невзгода, как медведь, подступила, сопя. Я - последний из вашего рода - по ночам проклинаю себя.

В том-то и драма, что нельзя отречься, напрочь отказаться от родства. И не умеющий кривить душой певец своего дорогого сердцу края, с которым он накрепко связан родовыми корнями, как перед тайно воздвигнутым крестом, исповедуется в стихах:

Я себя разрываю на части за родство вековое с тобой, прадед Яков - мое несчастье, - снова вышедший на разбой.

Выпирало из поэта никак не красящее его это мрачное родство, но Корнилов не был бы так исповеден и самобытен, если бы не оставался верен правде своих переживаний и чувств, да и вообще самой правде жизни, поистине с кержацкой неукротимостью и решимостью отстаивая право на собственную поэтическую суверенность. И даже ломающие его противоречия таили ту же самую неизмеримую мифическую глубину, в которую был погружен сказочный Китеж, скрывающий не одну русскую загадку.

Недаром накануне смутных времен тянуло к Светлояру мыслящую элиту, пытавшуюся найти дно таинственного озера, панацею от всех несчастий.

Пожаловал сюда и великий правдоискатель Владимир Короленко, и ему было любопытно наблюдать, как толпы людей стремятся увидеть "град взыскуемый", трижды оползая на коленях озеро и пуская на щепках зажженные свечки по недвижной воде. Немало споров возникало здесь, кончаясь впустую. Конечно, не досужее ли это занятие доискиваться, бывает ли вера без правды, а правда без веры, как и действительно ли могут быть слышны звоны подводных колоколен или не могут? Много голов - вовсе не значит много мыслей. И едва ли секрет в том, что над Светлояром находятся два мира: один настоящий, но невидимый, другой - видимый, но ненастоящий.

Как бы там ни было, Светлояр привлек к себе на роковом переломе веков страстного проповедника русского искусства Николая Римского-Корса-кова, создавшего оперу "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Фев-ронии" (1904 год). К Светлояру послушать народные прения устремились склонные к мистике Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. У Светло-яра побывал раздумчивый Михаил Пришвин.

Поэта Корнилова не могло быть, если бы он не имел здесь предков,ко-торые, как древние ели или сосны, падая на землю и сами становясь землей, не оставляли подрост или, говоря иначе, потомство. С появлением в русской поэзии Корнилова появились и корниловская "синь Семеновских лесов", и корниловский Керженец, и корниловская "соловьиха". И все это обновлялось свежими красками, живой страстью, темпом и мелодиями времени, призвавшего к себе молодость и отвагу. Так поэт попытался соединить с прошлым настоящее, не зная, что за это придется расплачиваться жизнью и последующим забытьём.

Потому что тогда невозможно было соединить времена.

И целых двадцать лет не упоминалось имя поэта, вычеркнутого из литературы, из бытия, из истории. Слова написанной им "Песни о встречном" привыкли называть народными. Они и вправду стали такими, тут уж никому ничего нельзя было поделать. Светло и бодро звучала песня, еще не обнаруживая в себе трагизма, который услышится позднее. Забыли Корнилова Москва и Ленинград, забыл его, как и свое прежнее имя, город Горький, и лишь на окраине Семенова помнила о своем Бореньке поседевшая мать да его две сестры. И, наверно, помнили его дороги и тропы, по которым

он ходил, черные и красные рамени, боры-беломошники, ельники-черничники, дубравы и прикерженские ольховые поймы, что не сдвинулись с места и шумели под ветром так же приветно, как в юные годы поэта, не изменившего своему краю.

Словно бы исподволь, само по себе, непроизвольно, как из почек пробившаяся листва, возникло, проявилось, обозначилось совершенно незнакомое для новых поколений имя, ставшее не только неожиданным, но и необходимым.

Корнилов возвратился, потому что стал востребованным, потому что в его судьбе и его поэзии оказалось немало того, от чего жизнь становилась осмысленней, ярче и ценнее. И, конечно, его возвращение было делом нашей чести, нашей совести.

Да, воистину: не поэт выбирает время, а время поэта.

Но это не значит, что Корнилов стал принадлежать только нам, перестав соответствовать тому яростному, жесткому и жестокому времени, которое вознесло его и погубило. И это также не значит, как в некой лукавой схеме, что на родной нам земле все лучшее губится произволом и дикостью, хотя у Корнилова, безусловно, были основания определять цель жизни вовсе не беспрерывной борьбой, а отрицанием всякого человеческого противостояния:

Я вижу земную мою красоту без битвы, без крови, без горя.

Это и есть истинный Корнилов. Это и есть самая высокая его мысль, высказанная со всей искренностью и убежденностью.

При всем при том поэт хорошо понимал совпадающее с его жизнью время, состоящее из преодолений и борьбы, что в беспрерывном ускорении заставляло двигаться всех и вся на пределе возможностей и сил. "Время, вперед!" - это не только лозунг, это стремление и необходимость выкладываться до конца.

Но вот же, вопреки всеобщей горячке и повелительным декларациям, появляется трепетный мотив:

Усталость тихая вечерняя Зовет из гула голосов…

Появляется нечто личное и, может быть, самое важное:

Только тихий дом мне в стихи залез…

Корнилов народен своей кровной связью с бедственной и высокой судьбой родной земли, неотрывен от нее, от всех ее радостей и мук. Вот почему дано ему было талантом и провидением право говорить от имени своего поколения, и он честно использовал это право. Его упрекали в подражании Сергею Есенину, находили в его стихах отголоски Владимира Маяковского и Эдуарда Багрицкого, но все же сразу отличали от других кор-ниловский голос и корниловские интонации. Он стремился высказаться до конца по-своему,по-бойцовски. Он не подвел. У него получилось.

Как рыба, которой суждено плавать только против течения, так и мыслящий художник стремится противостоять повседневности, чтобы ощутить дыхание вечности. Поэтому-то староверческий Керженец вместе с Китежем и открываются внутреннему зрению в самый заветный провидческий час. К сожалению, Корнилову не дали дожить до этого часа. И все же он навеки остался со своей ненаглядной сосновой стороной.

"Я РОС В ГУБЕРНИИ НИЖЕГОРОДСКОЙ"

В начале прошлого века, перед великими потрясениями Семенов имел наиболее привлекательный вид. В центре его на замощенной булыжником площади возвышался величественный собор с колокольней, где висел

колокол, отлитый к трехсотлетию Дома Романовых. Рядом с площадью был разбит липовый парк, а возле него поблескивал небольшой пруд. От площади лучами расходились восемь улиц, главная из которых называлась, как и в Нижнем Новгороде, Покровкой, в отличие от других имевшая не деревянные, а кирпичные тротуары. На ней располагались и магазины, дополнявшие каменные торговые ряды, сооруженные против собора. Были в городе еще старообрядческая да кладбищенская церкви и деревянный храм в Солдатской слободе. При всей планировочной симметрии, утвержденной в былые годы властительной Екатериной, Семенов не утратил благостного уюта налаженной жизни с обильной зеленью у деревянного жилья, с рябинами и черемухами в палисадниках, с зелеными выгонами и лужайками, с хлопками пастушьего кнута и грузной поступью стада на рассветных и вечерних улицах, с хлебным запахом дыма из труб, с широким торгом местной снедью и кустарными поделками, которому никогда не хватало обширной Базарной площади с ее лабазами. Со стороны нижегородской дороги Семенов начинался прокопченными кузнями, где выковывали всякий необходимый инструмент. Известен был во всей округе искусный мастер Строинский, изготовлявший плотницкие да ложкарные топоры и тесла. Для кержацких лодочников, выдалбливающих ботники, готовили рабочую снасть братья Ладиловы. Повсюду по усадам торчали похожие на баньки лачильни, где окрашивались деревянные ложки да чашки. Предприимчивый художник Георгий Матвеев с учениками ходил по этим лачильням, собирал у кустарей заготовки для открытой им школы хохломской росписи. Всему доброму люду был рад Семенов, каждого привечая словами "Мир, дорогой!" Да еще при этом шапку снимал.