Земля русская - Иван Афанасьевич Васильев

полевые дороги и тропинки, как будто скатали их в рулоны и спрятали за ненадобностью подальше. И проклюнулось пугающее тоскливой болью чувство. Я стараюсь отогнать его, внушаю самому себе: нет, нет, не поддавайся первому впечатлению, вспомни, что тут было, когда вернулся с войны, нельзя же одним махом зачеркивать людской труд, ведь если бы люди не приложили рук, тут бы и хлебным колосом не пахло, а ты погляди — колосятся на полях хлеба, море травы кругом, вон сколько скирд за деревней, будто посад новых изб.

Спускаюсь с пригорка и иду полями в деревню. Что меня до сих пор удивляет в покойных верховининских мужиках — это их страсть сажать сады. Земли-то было по три десятины на двор, а они из края в край насажали садов, да добро бы яблони, вишни, а то по всем гуменникам, у прудов-копанцев — красная верба, плакучие ивы, калина, лещина, на задах — кучные светлокорые осинники. Издали все это воспринимается как один массив, как ландшафтный парк, и от этого чудо-сада становится светлее на душе. Я ускоряю шаги, нетерпеливо, как с родным человеком, жду встречи — и вдруг словно спотыкаюсь: взгляд упал на колосья.

Густыми шпалерами тянется через поле высокий, по пояс, осот, а между ними тощие колоски ржицы. Сиротское поле! Миром посеяли, а доглядеть некому…

Сворачиваю с давно не езженной дороги, обхожу деревню слева — меня уже тянет взглянуть на другие поля, — иду к Горовашке, на Митину гору, на Пашменов хутор — все занято ячменем, низкорослым, еще зеленым, и наметанным глазом вижу: большого хлеба тут не соберут. За задними огородами скошен клевер, убран и сложен в скирды, считаю их, прикидываю урожайность: так себе клеверок, центнеров по 20, не больше. Луга стоят еще не кошенные, точнее, бывшие луга, сейчас это мелколесье — лозняк с березами, дойдут ли до них руки, трудно сказать, скорее всего нет, потому что, если бы доходили, кусты не расплодились бы. Канавы, ложбины, закрайки полей — все, что раньше называлось покосами, заросло, заплыло, забурьянилось, это уже не угодья, это пустая ненужная земля.

Опять заныло под грудью. Вхожу в деревню. Всего три крыши и жердь колодезного журавля поднимаются над садами. Бывшие подворья обозначены густыми крапивными буграми. Я замедляю шаги перед каждым бугром, вспоминаю имена, лица, судьбы… Потом иду к колодцу, отцепляю крюк с ведром, достаю воду и, припав к ведру, пью не напьюсь — утоляю жажду души.

Павел Яковлевич, старик сосед, которого я плохо знаю — он принят в примаки после войны, — рассказывает, что в деревне осталось всего-навсего шесть душ, это не коренные верховининцы, хотя и давно живут, но родились не здесь, последний коренной житель, Катя Федиха, умерла год назад. Он перечисляет живых, раскиданных по белу свету, называет таких, как я, которые нет-нет да и навестят родные Палестины, походят, повздыхают и уезжают всяк своим путем. А деревня стоит, не покоряется времени, вон избу Васьки Алексеева купил приезжий Володя, мужик в силе, пасеку совхозную водит, а было б чего купить, так и еще охотники нашлись бы, чего не жить, не деревня, а курорт: лес рядом, шоссейка под боком, приволья сколько хочешь, сады хоть все под себя бери. А главное — земля, нужны землице руки. Мне, говорит, старику, план спустили — восемь тонн сена накосить, тогда на свою корову дадут. Трое нас — значит, двадцать четыре тонны должны поставить. И то слава богу, двенадцать коров совхоз прокормит. А были б руки… Да что говорить, помнишь, чай, сколько скотины Верховинино держало — стадо! Через год-два и этого не возьмут: состаримся. Приезжие-то поковыряют, семя бросят — расти как знаешь. Видел поля-то, неухоженная, брат, земля…

Вот оно, что вертелось в голове, беспокоило ноющей болью и не могло вылиться словом, — н е у х о ж е н н а я  земля. Земля, как изба, нуждается в уходе, иначе грязью обрастешь, жить невозможно станет. Верховининцам за своей землей уже не под силу ухаживать. Приедут из центра, километров за десять, трактористы, вспашут, засеют, сожнут, а доглядеть, обиходить, как у нас говорят, некому. Берут то, что из последних истощенных сил дает земля. Надолго ли ее хватит? И ведь не за дальней далью она, верховининская земля, а рядом с большаком, мчатся по асфальту стремительные «Икарусы», и все же — неухоженная.

Теперь и другие поля, знакомые и незнакомые, оценивал я по степени ухоженности. И вскоре заметил, что она, степень ухоженности, прямо пропорциональна заселенности.

В радиусе 7—8 километров лежат три старинных села: Ашево, Гора и Хряпьево, каждое из которых в свое время «притягивало» по два десятка деревень. На моей памяти в селах были лавки, маслодельные заводы, школы. Народные дома с библиотеками и киноустановками, сельсоветы, почтовые отделения, ярмарки. Все это, исключая ярмарки, есть и сейчас. Они по-прежнему культурные, экономические и административные центры своих маленьких округ — «созвездий». В первом — центральная усадьба колхоза «Прожектор», во втором и третьем — отделения совхоза «Ударник». Стоят, хотя и сильно поредевшие, и деревни. Пройдя улицами, я заметил то, чего не разглядел издали, — в каждой выделяются две-три новые или обновленные совсем недавно избы. Причем ставили их не колхоз, не совхоз, а сами хозяева, своими силами, на свои деньги. По схемам застройки эти деревни «неперспективные», колхоз и совхоз не имеют права там строить, но и не возражают, скорее, наоборот, содействуют заселению. Получается такая картина: одной рукой, скажем, директор совхоза заносит деревню в план на сселение, а другой подписывает распоряжение о помощи застройщику. Почему так? Да потому, что директор, как никто другой, видит хозяйственную необходимость существования деревни, и если люди не хотят сниматься, он всецело на их стороне.

Как же быть с «непокорными» деревнями? Будем и дальше вписывать их на сселение или, вникнув наконец в суть дела, заговорим о… заселении? Иначе какие же «созвездия» из звезд без спутников?

Директор совхоза «Маевский» Юрий Станиславович Янкевич вез меня в деревню Але. Между давно обезлесенными Опочкой и Новосокольниками лежит обширный красивый район — верховья Великой. Чистейшей воды озёра, дубравы на холмах, серпантин дорог и троп, воздух — целебный настой хвои и луговых трав, жгуче-холодные ключи, бьющие из-под сопок — все это создает впечатление нетронутого края, далекого от дымных городов, хотя ехать сюда от любого райцентра считанные часы. «Нетронутость» края объясняется бездорожьем. От Маева до Вяза — единственная грунтовка, в затяжные дожди доступная лишь тракторам да вездеходам. Но край не обезлюдел совсем, деревни стоят, в каждой встретишь если не совсем молодых, то и не старых мужчин и женщин, тех, которых никакой силой не сдвинешь с земли предков.

Деревня Але — одна из таких: полтора десятка изб,