Воспоминания адъютанта Паулюса - Вильгельм Адам

В последующих беседах с генералами Паулюсом и Шмидтом ван Хоовен полностью подтвердил оценку положения, изложенную нам Зелле. Хоовен обрисовал положение даже еще правильнее, так как его сведения основывались на донесениях и приказах, прошедших через его руки в ставке Гитлера. Оказалось, что Главное командование сухопутных сил верило в успех акции Гота даже еще 24 декабря. Генерал Фелльгибель, начальник связи сухопутных войск, попросил Хоовена передать привет Паулюсу и сказать ему, что он надеется вскоре лично увидеться с ним. Хоовен сначала тоже верил в скорое освобождение 6-й армии из котла. Однако его пребывание в группе армий «Дон» быстро развеяло эту иллюзию. В разговоре с Паулюсом он высказал мнение, что немедленный общий прорыв из окружения — это единственная возможность спасти по крайней мере часть 6-й армии, так как сил для ее освобождения извне больше нет.[70]

Когда я явился для доклада после полудня, Паулюс еще раз подтвердил мне свою точку зрения, уже доложенную им 26 декабря группе армий «Дон»:

— Предложение Хоовена прорвать кольцо окружения невыполнимо. Я не отрицаю, что он хорошо ориентирован во многом, но последние намерения Главного командования сухопутных сил и группы армий «Дон» не известны и ему.

Шмидт злился на ван Хоовена. Он упрекал его в пессимистической оценке обстановки, что парализует волю к борьбе и мешает держаться до конца. Действительно, в штабе много спорили по поводу высказываний нового начальника связи армии. В эти дни начали образовываться две группы. В то время как одна часть офицеров считала, что для окруженной армии спасения больше нет, другие продолжали верить в ее освобождение.

Генерал Хубе летит к Гитлеру

«Если бы фюрер знал, — говорили некоторые, — что здесь происходит в действительности, он, несомненно, принял бы решительные меры. Вероятно, он даже не видел наших донесений».

Этой точки зрения придерживались главным образом молодые офицеры из отдела Эльхлеппа. Под его влиянием Паулюс и Шмидт подумывали даже, не стоит ли послать кого-либо для доклада лично Гитлеру. В это время я получил из управления кадров сухопутных войск радиограмму следующего содержания:

«Направить генерала танковых войск Хубе в ставку фюрера для вручения ему мечей к Рыцарскому кресту с дубовыми листьями».

— Вот это удобный случай, — сказал Паулюс, прочитав радиограмму. — Хубе должен сообщить Гитлеру без прикрас о нашем положении. Этого увешанного орденами генерала он выслушает. Шмидт, распорядитесь, чтобы срочно были подготовлены все необходимые материалы о продовольствии, боеприпасах, горючем, танках, орудиях и главное — о численности строевого состава и боеспособных войск, потерях от огня, обморожений и болезней, а также о раненых и трудностях с их медицинским обслуживанием.

Служба информации функционировала в военном механизме 6-й армии все еще сравнительно хорошо. Когда Хубе прибыл в штаб армии, точные данные уже были готовы. Кроме того, Паулюс и Шмидт дали Хубе устные инструкции и просили генерала танковых войск рассказать и о личных переживаниях, чтобы наконец добиться реалистической оценки Гитлером нашей ситуации.

В тот же день Хубе вылетел на самолете связи.

— Любопытно, удастся ли Хубе рассказать там все, или же Гитлер, как обычно, прервет его после первых же фраз, чтобы уклониться от неприятных сообщений, — сказал Паулюс.

В эти дни у меня побывало много офицеров, слонявшихся без дела, так как их части были разбиты. Некоторые из них просили нового назначения, большинство же домогалось разрешения улететь. Ежедневно один из них мог занять место в самолете группы армий «Дон» в качестве офицера связи. Я имел указание отбирать кандидатов на основании врачебных заключений. Обычно речь шла о пожилых людях, которых врач считал не вполне пригодными к строевой службе. Каждый такой случай проверял и решал лично генерал Шмидт. Лишь тот, кто, сам находясь в котле, видел, как неумолимая смерть косила его товарищей, может представить себе, какие чувства охватывали этих офицеров связи, когда они получали приказ о вылете.

«Избежал смерти», — так говорил иной из тех, кто являлся ко мне с рапортом о предстоящем убытии. Однако некоторые из них все же погибли до конца войны.

Однажды ко мне пришел и тот лейпцигский художник-баталист, который появился у нас летом. Под мышкой он тащил рисунки, эскизы к батальным картинам. На его лице были следы лишений и страданий. Я показал рисунки Шмидту и предложил разрешить художнику улететь. Для нас он был лишь ненужным балластом, ибо в солдаты не годился. Однако это не тронуло Шмидта. Он отказался сделать исключение. Генерал Паулюс, которого я затем просил о положительном решении вопроса, не решился поправить своего начальника штаба. Так художник сделался бессмысленной жертвой того самого чудовища войны, которому он посвятил свои способности. Он покинул мой блиндаж в совершенно подавленном состоянии.

Мучительное прозрение

В дверях появился Кюппер:

— Почта из штаба корпуса, господин полковник, — доложил он.

— Давайте сюда.

Обер-фельдфебель указал на бумагу, лежавшую сверху. Это было подробное донесение VIII армейского корпуса об участившихся явлениях разложения в войсках. «После того как стал известен провал деблокирующего наступления, воля к сопротивлению сильно ослабла», — сообщал штаб корпуса. К документу прилагались рапорты о нарушениях дисциплины, оставлении позиций, уходе в Сталинград, неповиновении приказам и самострелах. Даже офицеры начали распускаться.

Я сейчас же ознакомил Паулюса и Шмидта с этим документом.

— Теперь приходится считаться с такими тенденциями. Командиры должны действовать решительно и восстановить порядок, — так реагировал всегда прямолинейный Шмидт на признаки разложения. Гейтц последовал требованию Шмидта. О его приказе по VTII армейскому корпусу я узнал от начальника нашего оперативного отдела. Я до сих пор помню, что каждый абзац начинался словами: «Будет расстрелян…» — и далее следовал перечень преступлений: «… кто без приказа оставит позиции, кто не выполнит приказа, кто установит связь с противником» — и так далее.

Паулюс был рассудительнее.

— Не следует забывать, что пережили эти солдаты за последние недели. Если бы они снова могли хоть раз сытно поесть и выспаться, они смотрели бы на все другими глазами, — сказал командующий.

— Разумеется, господин генерал, это тоже играет определенную роль, — заметил я. — Но, мне кажется, здесь имеет место нечто большее. В разговорах с молодыми солдатами и офицерами я всякий раз сталкиваюсь со следующим явлением: солдаты глубоко разочарованы. Они уже не верят, что сражаются за правое дело. В школе, дома, в гитлерюгенде, в НСДАП и вермахте им было привито чувство величия борьбы ради благородной цели.