Борис Пастернак - Анри Труайя

И вот уже они обе трясутся в тюремном вагоне, вот уже они начинают путь в Сибирь, к заледенелому одиночеству Тайшета, после которого их переведут в другой лагерь, молдавский, чтобы отбывать срок дальше.

Само собой разумеется, это абсурдное продолжение «дела Пастернака» за границей было сочтено доказательством бесчеловечного и не соответствующего времени догматизма, царившего в СССР. В январе 1961 года члены ПЕН-клуба, среди которых были генеральный президент английского ПЕН-клуба Дэвид Карвер[148] и писатель Грэм Грин, направили Алексею Суркову телеграмму с просьбой безотлагательно вмешаться и потребовать от правительства освобождения Ольги Ивинской и ее дочери.

Ответ Суркова от 24 января 1961 года гласил: «Союз советских писателей не видит никаких оснований — ни моральных, ни законодательных — для того, чтобы требовать освобождения Ольги Ивинской и ее дочери. <…> Нам кажется странным, что ПЕН-клуб и Авторское общество Лондона так легко и решительно встают на защиту вульгарных авантюристок, не имеющих никакого отношения к литературе, не желая разобраться ни в том, кто они такие, ни в том, за что осуждены». А поскольку Дэвид Карвер позиций не сдавал и продолжал стоять на своем, то и получил в ответ поток грязи, несправедливых и непристойных обвинений в адрес двух несчастных женщин. Возмущенный этим Серджо д’Анджело, которого то и дело походя цитировали в клеветнических пасквилях, принял эстафету от генерального секретаря английского ПЕН-клуба, реплика его прозвучала враждебно и язвительно: «Для того чтобы загасить ваше озлобление, оказалось недостаточно смерти Бориса Пастернака, теперь вы изливаете его с помощью брани и клеветы на двух беззащитных женщин, к тому же еще и серьезно больных, — писал он. — Отныне у меня больше нет иллюзий по поводу того, что вы способны пересмотреть свое поведение, предоставить доказательства гармонии и человечности. Но и вы не стройте иллюзий насчет того, что вам удастся замять дело Ивинской: верность всех цивилизованных и порядочных людей не позволит вам закрыть это дело, пока справедливость не будет восстановлена».

Несмотря на огромное количество писем, телеграмм и статей из-за рубежа в защиту Ольги Ивинской и ее дочери Ирины, их освободили только после того, как они отбыли половину срока. А реабилитированы они обе были только после пересмотра их судебных дел — 2 ноября 1988 года.

Зато Зинаида Пастернак на следующий же день после кончины супруга получила право на участие и заботу Центрального комитета советских писателей. В этом литературном объединении некоторые подчеркивали преклонный возраст вдовы (ей было шестьдесят девять лет), плохое состояние ее здоровья и полное отсутствие средств к существованию. Советские власти тут же предприняли попытки получить деньги с итальянцев, и очень скоро, к вящему удовлетворению Зины Пастернак и ее семьи, были урегулированы все спорные вопросы по авторским правам писателя за границей.

Свершился странный переворот в мыслях, и вот уже люди, приближенные к правительственным кругам, задумываются, правы ли они были, набрасываясь на писателя, чья книга по тем или иным причинам, справедливо или нет, казалась им подрывной, ниспровергающей, разрушительной… Они вдруг понимают, что политики предыдущего поколения были поражены слепотой, обязанной своим происхождением общему настрою момента. Они полагают, что сегодняшняя интеллектуальная Россия платит за ошибки вчерашнего дня — ошибки нескольких безумных приверженцев советской власти. Разве не может случиться так, что, продолжая гнушаться Пастернаком, они сделаются объектом насмешек для всей Европы, в свое время завидовавшей русским, у которых был Пушкин, Гоголь, Толстой, Тургенев, Достоевский, Чехов — все их литературное наследие?

На этот раз общественное мнение обогнало политиков. Прошло всего несколько лет — и репутация Пастернака у читателей утвердилась. Множились тиражи его изданий на русском языке, его стихи изучали в школе, его цитировали по всякому случаю. Мало-помалу вчерашний ренегат стал литературным маяком, сравнимым с самыми великими.

Приход к власти Горбачева, начало «перестройки» и «гласности» — иными словами, реформ по обновлению политики с целью сделать ее прозрачной — ускорили прилив читающей публики к Пастернаку, писателю, которым еще вчера высокомерно пренебрегали.

Этому способствовало обращение группы советских писателей, осознавших ошибки предыдущего правительства в оценке произведений Пастернака, с коллективным письмом от 30 апреля 1985 года к Михаилу Горбачеву, тогда — члену Политбюро ЦК КПСС. Писатели ставили вопрос о создании Музея Пастернака. «1990 год будет годом столетия со дня рождения великого советского поэта Пастернака, — читаем мы в этом документе. — Эта памятная дата будет широко отмечаться в нашей стране и за рубежом <…> По всеобщему мнению, творчество Пастернака — одно из сокровищ мировой культуры. Со времени смерти поэта в 1960 году его могила и его дом в Переделкине стали для советских и иностранных читателей местом паломничества. <…> В связи с работами дом опечатали, и судьба его должна на днях решиться. Нам кажется, что было бы жаль не воспользоваться этой возможностью, чтобы открыть Музей Пастернака. Его наследники готовы в случае создания Музея передать туда все бесплатно».

Хотя разрешение было немедленно получено — надо же было «пойти навстречу пожеланиям трудящихся и общественному мнению», музей, преодолев множество помех, связанных с административными сложностями, открылся только пятью годами позже, в феврале 1990 года.

Музей Пастернака! Наверное, если бы Борис Пастернак чудом вернулся на землю, если бы ему случилось посетить святилище его памяти, поэт только улыбнулся бы печально при виде всех этих семейных реликвий, с помощью которых якобы воспроизводится его жизнь, а на самом деле не имеющих никакого значения и не представляющих никакой ценности, потому что нет его самого, чтобы согреть их прикосновением руки или взглядом. Это тайное сообщничество между существами и вещами, между живым и неживым, между личной судьбой и судьбой мира, это чувство, что тебя уносит потоком, как мошку, как упавший с дерева листок, это слияние с природой — вот что он хотел выразить как в стихах, так и в прозе. Но даже следа, малейшего следа его философии не найти в холодных, снабженных отсылающими к прошлому этикетками экспонатах, собранных на даче в Переделкине, открытой для нашествия толпы.

А на самом деле — неужели соотечественники Пастернака любят в «Докторе Живаго» именно этот поэтический пантеизм по отношению к земле и истории? Может быть, они куда меньше почитают автора за его идею всеобщей гармонии, чем за мужество, с которым он решился, имея оружием лишь перо и писательскую совесть, противостоять ордам полицейских, шпионов, партийных чиновников, которым было поручено заставить его замолчать, замолчать во что бы то ни стало? Не любят ли они скорее характер Пастернака, чем его талант? С самыми лучшими намерениями люди делают из него приверженца свободомыслия, борца с насилием и ложью советского гнета, тогда как на самом деле он прежде всего был пророком нового способа любить жизнь. Не ошибаются ли они, определяя истинную миссию своего героя? Не сожалеет ли Пастернак в ледяной тоске потустороннего мира о пусть даже и лестных кривотолках, объектом которых он является еще и сегодня? Со всей очевидностью можно утверждать, что не существует ни одного известного человека, даже среди тех, чьи имена красуются в энциклопедиях, посмертная слава которого не покоилась бы на недоразумении.