Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Я тут ни при чем, — рыдала она. — Дайте мне одеться!

Но картина, которую застали при входе, была весьма подозрительной с точки зрения монашеской нравственности. На всякий случай (от греха подальше) ударили в колокола. Мелхисидек лежал на полу мертвый, а монахи, соблазнясь, уволокли к себе в кельи кружевной лифчик Конкордии Ивановны… «Занятная вещица!»

Настоятель лавры искренне советовал поскорее убраться.

— Нехорошо, — убеждал он женщину, — может нагрянуть полиция, а вы здесь… А что вы можете делать здесь среди ночи?

— Верните лифчик, охальники! — кричала Монахтина. — Корсет — уж бог с ним, пойду как есть, но не могу же я без лифчика…

Тут с ней валандаться не стали: завернули во что-то, вынесли и уложили в коляску. Далеко по степи разносились тяжкие возгласы колоколов Уренской лавры: бом-бом-бом… преосвященного не стало!

Сергей Яковлевич утром спросил Огурцова:

— Или мне это снилось? Будто лавра ночью звонила?

— Еще как барабанила-то, ваше сиятельство! — И, волнуясь, поведал князю о тайнах святой обители: — Картина, прямо скажем, странная. Конкордюшка, в чем мама родила, на коленях стоит. А штаны преосвященного, пардон, отдельно от него на стуле висят.

— Вот не было нам печали, — загрустил Мышецкий. — Теперь и хлеба не знаешь у кого занять. Надо бы нам навестить Конкордию Ивановну — все мы человеки… Ай-ай!

До рассвета кружила Конкордия Ивановна по проселкам, боясь показаться в городе. Конечно, она невинна. Бог тому свидетель. Но позор-то, позор… и служки видели. А в городе на нее и так все почитай зубы точат! С треском раскрыла громадный зонт.

— Вези в город, — велела, загородясь зонтиком от людей… Так и сидела ни жива ни мертва, пока не сказал ей кучер:

— Тпрру-у… Эй, Ивановна, вылезай, што ли?

Кинулась к себе в дом, горничная протянула конверт:

— Сударыня, вам сам батюшка-царь писать изволят…

— Иди к черту, дура! — сказала ей Монахтина, бросилась наверх по лестнице, велела раскинуть постель, запереть ворота.

— Муська, гони всех в три шеи! — приказала она.

Горничная поволоклась за госпожою в спальню:

— Сударыня, да вы прочтите. Все-таки нельзя так гордиться: а вдруг у государя-императора дело до вас какое?..

Сорвав с ноги туфлю, Монахтина запустила ее в голову девке:

— Ты что, Муська… издеваешься? Этого еще не хватало!

Горничная, разозлясь, швырнула конверт на комод:

— А по мне так провались вы все… Больше вашего надо? Не хотите, так не читайте… — Надула губы и ушла.

Конкордия Ивановна, всхлипывая, разорвала конверт. Бумага была официальной — на бланке дворцового ведомства.

— Ой, — схватилась она за грудь, — что это? — Быстро-быстро соображала: — А куда же Кшесинскую денем? Выходит… А что выходит? Мамоньки! Да ведь… Господи! Опять-таки… Ну, да!

Еще раз перечла письмо: сомнения исчезли.

— Мусинька, золотко! Когда поезд отходит? Баул достань, тот, пошире. Клади самое лучшее! Да попроси городового на углу, чтобы за билетом сгонялся. На чай не жалеть! Еще не все пропало! Мы еще покажем… Они еще посмеются! Они еще поплачут! Кровавыми слезами… Мы их всех!

Никто в Уренске не понимал причин ее поспешного бегства.

— Ну, был грех, — рассуждали повсюду. — Ну, вклеилась баба! Ну, с кем не бывает? А вот так, чтобы дом и общество бросить… Не-ет, тут какая-то тайна! История все узнает и распишет…

Не думал и Мышецкий, чтобы глупое письмо его могло сыграть такую роль.

Сергей Яковлевич не уставал пожимать плечами:

— Даже не повидались… Будто из пушки ее выстрелили!

Случилось невероятное: место уренской фаворитки осталось незанятым. Подруга губернаторов покинула свой высокий пост, блистая отсутствием и пыля веером скандальных слухов.

— Подумайте! — сказал князь Огурцову. — Какое счастье.

Старик выслушал соображения Мышецкого и ответил так:

— Погодите радоваться, князь. Свято место пусто не бывает. Еще такую подсунут… за милую душу!

— Мне не подсунут, — возразил Мышецкий. — Не приму!

— Еще как! Вместе с блюдечком примете, князь…

Впечатление от смерти Мелхисидека было слабое, ибо сама смерть закончилась анекдотом. И, говоря о покойном, каждый невольно строил улыбки — скабрезные и совсем не благочестивые.

Лишь много позднее Сергей Яковлевич узнал, что Конкордия Ивановна не пропала в «нетях». В Петербурге, покрутившись вокруг царской резиденции, она сумела внушить серьезные чувства одному англичанину, обожающему крайности, за которого и вышла замуж. Этот англичанин, прибывший в Россию по торговым делам, владел алмазными копями в Африке, и где-то там, очень далеко от Уренска, Конкордия Ивановна и закончила свою путаную жизнь…

Место ее оставалось свободно, и на все лады трепали обыватели имя Саны Бакшеевой, бывшей кормилицы, как возможной замены на посту «подруги» уренского губернатора.

«Пусть треплют…»

— Петя, — сказал Мышецкий, — я устал и не смогу уже заниматься делами с таким рвением, как раньше. На самоходов — плюну: пусть расползаются себе, как клопы. Одно только тревожит меня — детишки как? Эту проклятую мегеру из дома сирот изгнал я. Укатила, мерзавка… А — дети?

Шурин сидел перед князем — сугорбый, отчаявшийся.

— Сергей Яковлевич, а ведь я… пью, — тихо признался.

Князь поставил на стол пустую рюмку:

— Догадываюсь, Петя, что делать?.. Вот был у меня Кобзев, Иван Степанович, говорили мы с ним о пьянстве. Предрек он и мне стезю печальную — пьянственную… Очевидно, мы, русские люди, так устроены, что, страдая, обязаны пить! Пейте и вы, Петя, коли хочется… Этим на Руси никого не удивишь.