Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Кому верить? — спросил со свистом. — Тебе, что ли, гнида верить, ежели ты по притонам шляешься?

— Пуссти… последняя рубаха моя!

— Отпускаю. — Казимир разжал пальцы. — Дурак! Ты теперь чистым быть должен… Не рыпайся! Я прав, а не ты! Отряхнись.

В темноте обшибал себя Ивасюта ладонями от пыли.

— А куда денешь себя? — сказал. — Не все же книжки читать. От тоски сдохнешь… А Сонька — сука: растрезвонила, видать.

— Ты Соньку оставь, у нее дело такое. А с тебя спрос велик: ты теперь в боевую дружину записан… Делать нечего? Лишний раз револьвер разбери да смажь. Вот и дело… Пошли задворками!

Вывернули с Петуховки на Всех Скорбящих; в сумерках белело классическое здание больницы, все в завитухах и блямбах. По откосу протащилась, шарпая по песку, телега с охающей бабой.

— Неправда, — сказал Казимир после долгого молчания. — Дел много. Сейчас еще вполрукава, а вот, случись революция, тогда и рубаху скидывай — жарко станет… Ну, по зубам я тебе, друг милый, верно дал — по заслугам, чтобы ты очухался. Прощай!..

Дома Казимир подтянул гирьки на ходиках, подождал, пока Глаша накроет на стол. Уютно мерцал огонек лампы, и так не хотелось отрываться от обжитого домашнего быта, от забот жены и гнать куда-то громыхающий во мраке состав… Товарный, порожняк!

— Глаша, — сказал Казимир, — а что твой хирург с глазами то желтыми, то голубыми?

— Чего это ты о нем вспомнил? — удивилась жена. — То мне сам рот затыкал, то вдруг заинтересовался?

— Да так… Странный человек! Сослан как боевой революционер. А ведет себя… прямо скажем — странно себя ведет. — Этот разговор как-то сразу увял, Ениколопова забыли. — Пирожки у тебя с чем? — спросил Казимир.

— С капустой, с яйцами… Завернуть в дорогу?

— Да, — сказал Казимир, — заверни побольше…

Борисяк ел пирожки с аппетитом — круто гуляли под кожей желваки скул. Одобрил Глашину стряпню, потом сказал:

— Что губернатор? Крушит губернию или пока жалует?

— Да тихо как-то. Ну, Паскалю, конечно, по шапке он треснул. Да теперь эту сволочь нелегко задавить. Скупил акции — буржуа!

— Не князь, так мы все равно раздавим, — убежденно сказал Борисяк. — Умрет тихо, даже не щелкнет, когда под ногтем лежать будет… Ну, рассказывай: оружие — как?

— Как и условились: только надежным. Понимаешь, Савва, вчера я часа два болтался на Петуховке, дежурил…

Борисяк выслушал рассказ об Ивасюте и спросил:

— Оружие забрал у него?

— Нет. Все-таки — надежный. Боевой…

И вдруг Борисяк треснул кулаком по столу:

— Почему не забрал? Надежные по бардакам не ходят!

— Но я думал… — Казимир слегка оторопел.

— Думать поздно! Людей надо отбирать — знаешь как? Тютелька в тютельку, один к одному, как жемчуг, надобно нанизывать.

Казимир молча положил перед ним листовку уренских черносотенцев. Борисяк, не глядя на бумагу, горячо продолжал:

— Вот уже три дня в Лодзи рабочие сидят на баррикадах. И мы тоже должны быть готовы. Потому и говорю тебе, и не устану повторять: руки революционера — да будут чистые, как и душа его… А всю сволочь — вон!

— Да ты прочти, Савва, — показал Казимир глазами.

— Шрифт хороший, — сказал Борисяк, прочитав листовку. — Это мой станок, я его сразу узнал. Тогда, когда мне удирать пришлось, активуи[284] и перетащили его на свою сторону. Надо отобрать!

Савва грузно встал. Цокая подковками сапог, прошелся по комнате. Послушал кенаря. Черная косоворотка облегала грудь Борисяка, дышащую широко и шумно. Выглянул в окно — нет ли кого?

— А тот гимназист… Помнишь, говорил ты мне? — спросил Борисяк. — Как он паренек? Ничего?

— Врать не буду, — потупился Казимир. — Боря Потоцкий парень хороший, но куда-то провалился… Не идет больше!

— Вот видишь, — с укоризной произнес Борисяк. — Мало, чтобы у человека брата в Сибирь заухали. Сегодня такой пришел, уши развесил, а завтра — прощай. А ты ему еще оружие хотел дать!

Сложил листовку черносотенцев, медленно порвал ее.

— Много их? — спросил.

— Немало. Ежели свистнут, так половина Обираловки к ним сбежится. Знамена, лозунги, хоругви — все честь честью! А по пятницам собираются главари активуев у мясника Ферапонта Извекова.

— Это на Ломтевом переулке? — спросил Борисяк. — Тогда я этого господина знаю. Еще когда был санитарным инспектором, мы с ним, как собаки, грызлись. Он падалью торговал, мерзавец, по полу у него червяки ползали… И расположение лавки и подвала там я хорошо знаю… Сестрица губернатора там не бывает?

— Нет, — засмеялся Казимир, — до этого не дошла. Борисяк мимоходом взял с припечки щетку, махнул ею по сапогам — для пущего блеску.

— Знаешь, — сказал, — ты подбери пятницу… Я приеду!

— Соображаешь? — спросил Казимир.

— Соображаю: любой меня в Уренске за версту узнает. Однако ночи сейчас темные. Да и на что вы — боевая дружина! Эту черную лавку надо прихлопнуть. Жди беды от нее!

— Ты думаешь? — сомневался Казимир.

— И думать нечего. Вот скоро я деньги из бюро нашего получу. Копейки! Однако кое-что можно и прикупить. Патронов, например… — Отбросил щетку. Встал, выпрямившись. — Заодно, — сказал, — и ребят проверим. Лучшей проверкой — в огне!

Монастырские служки лавры услышали среди ночи истошный вопль. Кричала женщина… голосила и заливалась. Монахи крестились:

— Хосподи, затвори нас от беса нечестивого. Баба, кажись?

Зажгли свечи. Тронулись гуртом в покои преосвященного. Странную картину застали служители бога… Металась над мертвым Мелхисидеком Конкордия Ивановна, лицо ее заливали слезы.