Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Рука Мышецкого провисла вдоль подлокотника кресла — почти упала от неожиданности.

— Почему я об этом ничего не знаю? — спросил он.

— Да, — подтвердил Влахопулов, — почему я об этом ничего не знаю? Выберусь ли я когда-нибудь из этого бардака?..

Дремлюга стоял посреди кабинета — несокрушимый, как языческий идол; вот таких идолов можно встретить на степных курганах — дождь, грозы, ветер, а они стоят и перестоят кого хочешь.

— Господин полковник оставил дела на мне, ваше превосходительство. В губернии все спокойно. Аристид Карпович отбыл по служебным делам в Запереченск, где случилось убийство кассира…

— Что вы имеете сообщить нам? — спросил Мышецкий.

Дремлюга смотрел только на Влахопулова:

— Ваше превосходительство, желательно сменить на козлах калмыка, что служит у вас в кучерах.

— Это еще зачем?

— Посадим своего на козлы. Время все-таки неспокойное, в Тамбове опять двух повесили… А наш человек — опытный, вооруженный. Лошадьми правит так, что — любо-дорого, прибежит кума любоваться!

— Идите-ка вы… — обозлился Симон Гераклович. — Вон вице-губернатор… если ему надо, пусть берет вашего кучера. А я четыре года с калмыком отъездил, на нем и выкачусь из Уренска. Мне ли бояться масонов?..

Мышецкий встал и прошел к себе. Нехотя принялся за дела.

И совсем неожиданно на пороге кабинета появился Ениколопов. Сергей Яковлевич не поленился встать и придвинуть кресло для гостя:

— О, Вадим Аркадьевич… рад вас видеть!

Ениколопов принял это как должное.

— Ну, князь, — сказал он, — что же мы дальше с вами будем делать?

Так с Мышецким не разговаривал даже Влахопулов, и Сергей Яковлевич затаил усмешку.

— О чем вы?

— Надобно обновить операционную клинику при больнице, — пояснил Ениколопов. — Требуются некоторые средства… У меня все разворовали!

— Опять деньги, — поморщился Мышецкий. — Где я возьму их вам?

— Ничего нельзя оставить, — продолжал Ениколопов, — все воруют… Даже щипцы Листона уволокли! Позаботьтесь о средствах, князь.

Сергей Яковлевич возмущенно фыркнул:

— Что же мне прикажете — с кружкой по дворам ходить? Обращайтесь к общественности…

Ениколопов с наслаждением (именно так казалось) продолжал смаковать: распаторий остался один, брунсову ложку, по его словам, особенно жалко; пришлось ему даже разориться, чтобы на свои кровные купить троакар…

— Трудно работать. Но вы же, князь, человек передовых устремлений и должны понять мои просьбы.

— Да, — кивнул Мышецкий, — это верно, что я придерживаюсь прогрессивных веяний, но вот беда — за эти веяния мне лишнего не платят!

— Первоисточник говорит сам за себя, — вдруг резко оборвал Ениколопов и встал: — Придется тогда обратиться к Симону Геракловичу, который не грешит… веяниями.

— Обратитесь к Иконникову-младшему, — ответил Мышецкий. — Вы с ним, кажется, дружите, и если они с тятенькой ухлопали полмиллиона на церковь, то дадут же сто рублей на ваши щипцы и ложки!

Ениколопов ушел, и Сергей Яковлевич сделал вывод: просьба о деньгах — для отвода глаз. На самом же деле врач настойчиво бубнил об одном: разворовали, уволокли, сперли. Можно подумать, что каждый мужик, по выходе из больницы, выносит по малому хирургическому набору для подкрепления своего хозяйства. Тут и пилу полезно вспомнить. Ясно: Ениколопов чем-то сильно встревожен, заметает следы.

«Сукин сын… Ну что тут еще скажешь?..»

— У вас ко мне дело? — Мышецкий встряхнулся от мыслей.

Борисяк предъявил ему санитарные протоколы.

— Штраф, — сказал он, — это вот на фабрике Троицына, за испускание им кислотных отходов в реку.

— Испускание, — недовольно выговорил Мышецкий. — Ну, ладно, пусть будет «испускание». Подписать-то я могу. Сейчас все эти Троицыны так затюканы, что любой штраф заплатят…

Он подписал протокол, даже не заглядывая в него. Края бумаги хранили следы пальцев инспектора. Сергей Яковлевич перевел взгляд: руки Борисяка были запачканы, под ногтями чернело. И тогда он поднес протокол к свету.

— Смотрите, Савва Кириллович, какой прекрасный дактилоскопический отпечаток… Так и хочется его сохранить для архивов полиции!

Борисяк с улыбкой посмотрел на свои руки:

— Хозяйке своей помогал на огороде. Люблю в земле копаться. Ведь я из крестьян, Сергей Яковлевич…

— Да? Очень приятно. Только предупредите свою хозяйку, чтобы она впредь не поливала капусту типографской краской. Я-то, как юрист, знаю: такие вещи лучше всего… глицериновым мылом! Вон в Тамбове, — нечаянно вспомнил он, — опять двоих повесили. Вы думаете — за что? Да все за капусту.

Сергей Яковлевич перебросил протокол Борисяку

— Держите. Писать грамотно вы все-таки не умеете, а речи произносите, как Лассаль!

Санитарный инспектор несколько изменился в лице:

— А вы… разве слышали?

Мышецкий подумал и заявил:

— Велите своему слесарю, чтобы он поплотнее закрывал вьюшку. А то из нее сильно дует… Не знаю — почему, но вы, любезный огородник, чем-то мне нравитесь!

Сергей Яковлевич махнул рукой, и этот скользкий разговор сам собою закончился. Вице-губернатор посмотрел, как входит, крадучись, в кабинет Огурцов, и проследил за его походкой.

— Опять? — сказал он с упреком. — Ну посмотрите на часы. Петушок не успел отпеть, а вы уже стенки обтерли… Ну что мне делать с вами, мой пламенный Горацио?

Огурцов преданно мигнул, но на часы смотреть не стал.

— Вы же знаете… — шепнул он издали.

— Что я знаю?

— Как же! Сами видели… Оттого-то и походка такая!

— Ну так поставьте в шкаф ее, черт с вами. Я уже на все согласен. Я даже отвернусь, щадя вашу стыдливость…