Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Вслед за лакеем Довнар закрыл двери на ключ.

Наверное, он и сам понял, что последний акт драмы завершается, пора опускать занавес. Он отошел от окна к туалетному столику с надтреснутым зеркалом, уже не оборачиваясь в сторону Палем, и сказал даже не ей, а этому зеркалу:

— Продажные женщины все-таки лучше тебя, ибо, получив свое, они долго не засиживаются.

Яснее, чем сказано, было уже не сказать.

Ольга Палем вышла из-за стола, задумчиво раскрыла свой ридикюль.

— Я не продажная, — спокойно ответила она.

Довнар еще смотрел в зеркало, видя в нем одного лишь себя и не замечая ее отражения в зеркале.

— Ты? — вроде бы удивился он, нагло рассмеявшись. — Ты гаже их всех… ты — б..!

Довнар не обернулся, когда она подошла ближе:

— Неужели ты это мне… за все?

— Тебе — за все!

Грянул выстрел — Довнар рухнул на пол.

Жалобно всхлипнув, словно обиженный ребенок, Ольга Палем дулом револьвера нащупала биение своего сердца. Выкрик: «Ой!» — совпал с ее вторым выстрелом.

…В суматошном «Пале-Рояле», узнав об этом из вечерних газет, многие плакали. Они знали ее доброе сердце, и никто не понимал, как она могла решиться на такое «злодейство»? Но многие плакали, даже очень плакали, жалея ее… Я верю в это!

Глава 17

Из полицейского протокола: «…раздались один за другим два выстрела, потом щелкнул замок двери, из 21-го номера выбежала окровавленная женщина с криком: «Спасите! Я совершила преступление, но я жива, ранив себя… скорее полицию и доктора. Я все объясню». Затем она рухнула на пол, повторяя: «Я убила, убила его и убила себя!»».

Коридорный сразу кликнул служанок, гуртом они вломились в номер, где увидели студента в луже крови, струившейся из затылка, а в кресле еще продолжал дымиться страшный и черный «бульдог», в барабане которого оставались три патрона.

В отеле возникла суматоха, люди бегали, кричали:

— Полицию! Скорее врача… она еще жива…

Служанки поднимали Ольгу Палем с ковровой дорожки.

— Сидеть можете? — хлопотали они. — Врача уже вызвали, он живет рядышком — в Чернышевом переулке, возле театра.

Ее усадили на ближайший стул в коридоре. Откинув голову и бездумно глядя в потолок, она очень быстро говорила:

— Разве кто виноват? Виноватой останусь я… так мне и надо. Рано или поздно это должно было случиться.

Из протокола: «На вопросы, зачем она убила студента Довнара, задержанная объясняла, что он оскорбил ее одним очень нехорошим словом, и тогда она решила отомстить ему…»

Альфред Петрович Зельгейм, врач театральной дирекции, оказался скорым на ногу, он сразу же глянул на Довнара:

— Тут мое искусство бессильно, — был его вывод.

После чего, безжалостно оголив Ольгу Палем до пояса, врач осмотрел и прощупал ее спереди и сзади. Пуля миновала сердце, пробив легкое, но застряла в спинных мышцах, не выйдя наружу. Положения раненой было очень опасным.

— Срочно карету из Мариинской больницы, — наказал Зельгейм. — Сразу на операционный стол…

Потом движениями пальцев он раздвинул ей веки:

— Скрывать не стану! Вы можете умереть, а посему, если у вас на душе есть что-либо значительное, скажите сразу.

Ольга Палем назвала одесский адрес Кандинского:

— А больше никому не надо телеграфировать…

Когда же явился полицейский пристав Хоменко, она, уже теряющая сознание, приняла его за доктора:

— Наконец-то и вы… Спасите меня! Спасите…

В больничной карете Ольга Палем, кажется, уже была близка к смерти, оставаясь по-прежнему сильно возбужденной.

— Я разве не умерла, нет? — спрашивала она. — Скажите честно, я еще живая? Мне лучше умереть… Я проклинаю судьбу, проклинаю себя и всех. Мне ничего не жаль!

Санитарки успокаивали ее, говоря, что больничные лошади скорые, хирурги в «Мариинке» хорошие, на живот умирающей они положили кошелек, из которого рассыпалась денежная мелочь и непогашенные почтовые марки.

Операция была серьезной и длилась очень долго.

Ольга Палем очнулась в обширной палате, где лежали другие женщины, сразу попросила у сестер бумагу и карандаш.

Кандинскому она писала: «Саша убит совершенно случайно, я не хотела и себя убивать, а хотела только ранить себя, чтобы он испугался выстрела и у него явилось раскаяние…»

Так писала она в Одессу, оправдывая себя. Но перед соседками в палате Ольга Палем безжалостно судила Довнара, который не один год издевался над нею. И тут произошло нечто странное, мало понятное для меня, но понятное для женщин, лежавших с нею рядом. Они тянули к Палем свои руки, некоторые подходили, целуя ее в лоб, и даже благодарили за то, что она отомстила за все, что так часто приходится выносить женщинам от мужчин, требующих от них любви, но не дающих любви…

Я не придумал это — так было: ее благодарили!

После больницы — тюрьма, а от тюрьмы, как и от сумы, на Руси не отказываются. Старшая надзирательница Шурка Крылова, девка здоровая, встретив ее, громыхнула ключами от камер:

— Не скули! Не ты первая, не ты последняя. Пошли, посажу в одиночку. И не вой! Клопов у нас не водится. Это у мужиков клопы, а у нас одни блохи…

Дом предварительного заключения был наполнен гулом железа, вскриками и хохотом женщин; но одиночка усугубила нервное состояние Ольги Палем, она часто дубасила в дверь кулаками.

— Чего тебе? — спрашивали через «глазок».

— Отвезите меня. На кладбище… к Саше.

В «глазке» исчезало недреманное око надзирательницы, в нем выставлялись ее толстые губы, вопрошающие:

— Ты что? Рехнулась или притворяешься идиоткой? Вот подохнешь, тогда