Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Чем вы можете объяснить, что эта карточка оказалась в заведении Фаины Эдельгейм? Обычно фотографии показывают гостям, дабы они выбрали девицу по вкусу. Может, вы сразу признаете, что служили в доме терпимости?

— Да что вы! Господь с вами, — отозвалась Ольга Палем, вконец растерянная, ошеломленная услышанным.

— А как же эта карточка оказалась в публичном доме?

— Ума не приложу.

Следователь убрал фотографию со стола, вздохнул:

— У меня вопросов более нет. Можете идти. Но дело о вашем выселении из Петербурга будет решено не в вашу пользу. Вы уж извините, но сами не маленькая, все понимаете…

Ничего она не понимала! Да и понять было невозможно.

Ольга Палем, почти раздавленная позором, вернулась в «Пале-Рояль», и этот несуразный домина, переполненный постояльцами, показался ей раем небесным. Сонечку она послала за матерью:

— Сбегай в прачешную. Пусть мама придет.

В этот вечер она напилась так, что ничего не помнила.

Очнулась только под утро и с ужасом увидела, что девочка играет с ее «бульдогом», радуясь новой игрушке.

— Дай сюда! — хрипло заорала Ольга Палем. — Это что тебе? Кукла? Еще раз увижу, так все уши оборву и прогоню к матке, вот и полоскайся там в своем подвале…

Анютка Маслова принесла под передником полбутылки:

— Башка-то небось трещит? Похмелимся манень-ко, да я пойду. У меня там полная лохань белья от поручика Лопатина. Такая рвань, что впору выбросить. По всему видать, с пенсии-то не проживешь. Так что, милая, ежели он начнет к тебе липнуть, ты его шугани подалее… Ну, давай, что ли? Чокнемся…

За окном просветлело солнечно, чирикали воробьи, радуясь жизни. Начинался день 16 мая 1884 года.

Ольга Палем провела этот день в дремоте, даже не вставая с постели, а вечером швейцар подкинул ей в номер записку от Довнара, извещавшего, что он будет ждать ее опять в гостинице «Европа».

21-й номер на двоих им снят до 17 мая.

Больно стучало в висках: не ходи, не ходи, не ходи.

Но словно бес нашептывал иное: он ждет, он ждет, он ждет…

Ольга Палем стала прихорашиваться перед зеркалом.

— Соня, я сегодня не слишком страшная?

— Тетя Оля хорошенькая, — похвалила ее девочка.

На этот раз Довнар в своем приглашении о кружке Эсмарха не упоминал, наверное зная, что сама догадается. Она, конечно, не забыла о ней. Но, уже далеко отойдя от «Пале-Рояля», прибежала обратно, сильно встревоженная.

— Ты чего вернулась, тетя Оленька?

— Да так. Кое-что забыла…

Она вспомнила о револьвере, который снова мог оказаться в руках ребенка, — потому и вернулась. Так спокойнее!

— Веди себя хорошо, ложись пораньше, а по коридорам не шляйся, — наказала она Сонечке, укладывая «бульдог» в свой ридикюль. — Тетя Оля завтра утром вернется, и мы снова будем крутить глобус. Ты запомнила, где Одесса, а где река Амур?

И она опять скрыла свое лицо под густою вуалью.

Известно все. Даже то, что Довнар имел при себе лишь три рубля, но тратить их не пожелал, как всегда надеясь на щедрость Ольги Палем, которая оплатила ресторанный счет на восемь рублей, после чего у нее в кошельке оставалось еще 9 рублей и 30 копеек.

В ресторане гостиницы «Европа», где они ужинали, до полуночи играл румынский оркестр, и томный красавец Тадеску, полусонно блуждая среди столиков со скрипкою, крючком изогнулся подле Ольги Палем, исполнив специально для нее, которая показалась ему самой обворожительной из женщин:

Внимая мотивам Тадеску, она невольно припомнила хутор под Аккерманом, выкрики петухов на рассвете, пастухов, играющих коровам на скрипках, и скромнейшего юнкера Сережу Лукьянова, которого она так и не поцеловала.

— Благодарю, — сказала Ольга Палем скрипачу, невольно залюбовавшись сиянием шампанского в своем бокале…

В этот миг жизнь представилась ей снова волшебной!

— Что он пел тебе, этот валах? — спросил Довнар, когда по широкой лестнице они поднимались в свой номер.

— А я разве знаю? Пел, и все тут… Но — для меня!

— Жаль, что я не прогнал его от нашего столика.

— Ревнуешь? Даже к скрипачу? Меня это радует.

— Просто я тебя сегодня… люблю, — сознался Довнар. — Ты какая-то особенная. Тобою хочется любоваться. И мне очень приятно, как ты покорной овечкой сама идешь на заклание…

После того, как опустела кружка Эсмарха, они говорили, и даже так хорошо, как будто оба вернулись в старые одесские ночи, пропитанные ароматом отцветающих акаций.

Ночь, пронизанная страстью, миновала быстро. За окнами светало. Наступил новый день — 17 мая…

— О, господи, — заохал Довнар, — как подумаю, что опять эти лекции, опять эта суета… осточертело!

Нехотя он одевался, жалуясь, что не выспался. Наверное, Довнар, как всегда после подобных свиданий, раскаивался в том, что сам же и виноват в продлении своего романа.

— Кстати, — сказал он, зевая, — ты говорила о каком-то поручике Лопатине, звавшем тебя куда-то ехать. Может, и в самом деле стоит подумать о том, как устраивать судьбу… без меня. Не обижайся. Но ты и сама видишь, что ближайшие годы, пока не получу диплома инженера-путейца, мое будущее неопределенно, я сам себе не хозяин.

Ольга Палем уже привыкла к тому, что по утрам, когда страсть исчерпана, Довнар помышляет об одном — скорее покинуть ее, желая при этом сохранить свое «благородство».

Громко щелкнули костяные застежки на упругом лифе.

Она оглядела свои стройные ноги в сиреневых чулках.