Хождение во власть. Рассказ о рождении парламента - Анатолий Александрович Собчак

Первым же результатом нашей работы, как мне представляется, была скоропалительная отставка секретаря ЦК, члена Политбюро и председателя Комиссии по вопросам правовой политики ЦК КПСС В. М. Чебрикова. Дело в том, что первое совещание в ЦК, на котором 7 апреля было принято решение о направлении войск в Грузию, проводил Лигачев. А Чебриков вел второе совещание, уже на следующий день.

Для меня эта отставка была вполне неожиданной (если учесть и позиции, и реальный вес Чебрикова в тогдашнем Политбюро). Отставка эта оказалась не только скоропалительной, но и на удивление тихой: ни печать, ни народные депутаты ее никак не комментировали. И, насколько мне известно, других причин провожать на пенсию этого очень сильного человека не было. Уход с политической арены Егора Кузьмича Лигачева последует лишь через год, летом 1990-го. Это произойдет на XXVIII съезде КПСС, когда делегаты голосованием поставят точку и в нашей с ним политической дискуссии. Начнется она еще летом 1989-го на заседании тбилисской комиссии, а закончится у микрофона партсъезда, когда мне дадут время публично уличить Егора Кузьмича во лжи.

Но это еще через год. А сейчас мы возвращаемся из Тбилиси в Москву, и мне не дает покоя фраза из шифрограммы, опущенная на I Съезде народных депутатов. Что за ней? Случайность? Умысел?

Из стенограммы заседания комиссии:

"ЯЗОВ… Родионов ночью не спал, занимался очисткой площади.

СОБЧАК. Значит, вы считаете, что к товарищу Родионову по линии Министерства обороны претензий нет?

ЯЗОВ. Родионов не новичок на стадионе, чтобы по каждому случаю ему давать оплеуху. Родионов два года командовал армией в Афганистане. Я был у него не однажды в армии. Знаю, какой он мужественный, какой зрелый человек. Родионов не мог пойти на то, чтобы совершать убийство. Если совершилось убийство, естественно, в какой-то степени он виноват — что-то недосмотрел. Но это вовсе не значит, что его сажать на скамью подсудимых.

СОБЧАК. Сейчас не идет речь о скамье подсудимых. Мы сейчас выясняем, как реагировали вы как министр…

ЯЗОВ. Я еще раз говорю: реагировал я с сожалением. Не сказал я Родионову спасибо, я сказал: зачем вы взялись, когда есть Министерство внутренних дел. Ну, вот было принято решение, он там старший начальник. Ну, старший начальник действительно. Я вам докладываю, что товарищ Родионов как командир имел право взять на себя ответственность за освобождение площади. Если комиссия сочтет нужным, чтобы я за это нес ответственность или Родионов, ни я, ни Родионов — мы не вправе от этой ответственности уходить ни в моральном, ни в другом плане. Раз действовали войска, значит, в какой-то степени…"

Именно "какой-то степенью" ограничится ответственность и самого министра. Но пока я об этом не знаю. Более того, перед нами еще встанет вопрос: как сделать, чтобы члены Политбюро соизволили прийти в комиссию? Такого опыта отчетов за свои действия у них за всю историю КПСС не было. Напомню, что 6-я статья Конституции еще продолжает действовать. Идет лето 1989-го.

Московский этап мы начинаем с ознакомления с документами в Комитете госбезопасности. Центральном Комитете КПСС, в Совете Министров, в Министерстве обороны и в Министерстве внутренних дел.

К документам нас допускают исправно. Работники министерств, ЦК и КГБ столь же исправно являются для слушания в комиссию. Но как быть с членами Политбюро? И главным образом — с Лигачевым и Чебриковым, которые в ЦК проводили совещания по Тбилиси накануне трагедии?

По разным каналам пытаюсь связаться с ними: и через орготдел Центрального Комитета, и через личных их секретарей… Никакого результата. Обращаюсь к товарищу Разумовскому — тот же эффект. Время идет, а все мои призывы — как в вату.

Тогда вспоминаю, что самыми эффективными обычно бывают самые простые ходы и решения. Сажусь писать письмо на имя Михаила Сергеевича Горбачева:

"Уважаемый Михаил Сергеевич!

Комиссия Съезда народных депутатов по расследованию событий в Тбилиси закончила свою работу. Мы ознакомились со всеми документами и выслушали всех заинтересованных лип, кроме членов Политбюро и тех руководителей партии и государства, которые принимали участие в совещании 7 апреля в ЦК, где было принято решение о направлении войск в Тбилиси. В случае, если в ближайшие два дня указанные лица не предстанут перед комиссией, мы вынуждены будем прекратить свою работу, завершить ее и записать в своем заключении, что эти лица от явки для дачи объяснений комиссии уклонились и на них будет возложена вся связанная с этим политическая ответственность".

Эту записку в конце июля я и передаю Горбачеву из рук в руки на заседании еще старого Верховного Совета РСФСР. На следующий день рано утром звонок: "Здравствуйте, Анатолий Александрович! С вами говорит помощник Чебрикова…" Выясняется, что его шеф хочет со мной переговорить и может прямо сейчас взять трубку.

Мы не знакомы, поэтому Чебриков сначала представляется, говорит, что рад знакомству и слышал, что комиссия хочет с ним встретиться, и он готов… Тут же договариваемся, что он приедет в комиссию через три часа, к одиннадцати.

Вешаю трубку, но через пятнадцать минут вновь звонок. На этот раз в трубке голос самого Лигачева. Тот же, как под копирку, обмен любезностями. Предлагаю прийти к двум или лучше даже к половине третьего. Почему не раньше? Потому что Чебрикову назначено к одиннадцати, а разговор, по-видимому, будет долгим. В трубке почти минутная пауза. Видимо, мой собеседник не был готов к тому, что разговор с депутатской комиссией может быть таким обстоятельным. Но что делать? Он соглашается и на половину третьего. Кстати, в тот день ему придется еще немного и подождать; с Чебриковым комиссия беседовала даже дольше, чем я предполагал. И с тем, и с другим разговор длился более трех часов.

Впрочем, столь длинными диалоги Чебрикова и Лигачева с нашей комиссией оказались не по нашей вине. Оба то давали не вполне четкие ответы, то много и подробно рассуждали на общеполитические темы и предпочитали уходить от острых вопросов, Лигачев говорил, что 7 апреля он провел в ЦК обычную деловую встречу, "просто обмен мнениями", что протоколов не велось, что ежели обо всех подобных совещаниях сообщать в прессе, то в газетах не хватит бумаги. Наконец, что непосредственно после совещания он уехал в отпуск и о дальнейшем узнал из газет.

Здесь, пожалуй, уместно вспомнить знаменитое восклицание П. Н. Милюкова в Думе: "Что это — измена или хуже — глупость?"

Из того разговора в память врезались две фразы Егора Кузьмина: "Я уверен, что у нас будет однопартийная система" и "Мы в конце концов придем к тому,