В поисках советского золота - Джон Литтлпейдж

Во всяком случае, старателей мы потеряли. Люди они были неотесаные, грубые и бесцеремонные в поведении, наверное, не очень честные. Но у них был нюх на золото, как и во всех других странах. Они разыскивали для нас новые залежи и участки, соблазненные древней перспективой быстро разбогатеть.

Теперь предложили заменить их коллективами молодых геологов, юношей и девушек, наученных горным работам, или только что из школы.

Эти подростки, как утверждалось, могут выполнять работу прежних праздношатающихся старателей куда лучше. Они не пьют, и вообще убежденные комсомольцы. Разве не логично, спрашивали коммунистические реформаторы, что они смогут любую работу делать лучше, чем те старики, которые большей частью даже читать и писать не умели?

Ну что ж, я не прочь получить доказательства. Но я видывал старателей в Соединенных Штатах, на Аляске, и пару лет в России. Хорошо понимал, что у этих старых чудаков в России тот же нюх на золотоносные жилы, как у золотоискателей в Соединенных Штатах. Сомневаюсь, что мальчики и девочки, вчерашние школьники, будь они сколь угодно честные и убежденные, смогут заняться этим загадочным ремеслом не хуже объявленных вне закона старателей.

Ликвидация старателей их самих не особо заботила; она не была такой жестокой по своим последствиям, как ликвидация кулачества. Старатели часто не имели семей и вели более или менее бродячую жизнь. А вот кулаки были самым основательным, уважаемым элементом в деревне. Они были настолько основательны, что коммунисты не видели никакой возможности вытеснить их с занимаемых позиций иначе, как силой.

Старатели быстро нашли работу на рудниках; они все разбирались в горном деле, разумеется. Они вступили в профсоюзы, чтобы получить работу и общественное положение в глазах коммунистов, а напиваться стали только по выходным. Я говорил кое с кем из них, кого знал раньше, они выглядели вполне довольными. Однако через несколько лет, когда появилась новая возможность разыскивать золото, большинство их них снова потянулось в дальний путь на восток.

VII. Ликвидация кулачества

Примерно в середине 1930 года нам пришлось оставить дом в Кочкаре, первый наш дом в России и самый лучший. После этого я по работе главным образом инспектировал и реорганизовывал рудники, находящиеся в плохом состоянии, и большую часть времени проводил в дороге.

Нам с женой обоим было жаль покидать суровый горняцкий городок на Южном Урале, с которым до сих пор связано столько приятных воспоминаний. Мы приехали в Кочкарь, когда русским еще не запрещалось показывать иностранцам природное гостеприимство и дружелюбие, до того, как их измотали и растревожили пятилетки. Кочкарских жителей тогда не смущали лозунги про иностранных шпионов, и они встретили нашу четверку как родных. Сожалею, что позднее обстоятельства сложились так, что стало трудно, даже невозможно поддерживать зародившуюся дружбу.

Мы оставили дочек с родственниками в Соединенных Штатах в конце 1929 года, и моя жена решительно потребовала брать ее с собой в поездки, так продолжалось несколько лет после 1930 года. Сибирь и Казахстан были тогда, и во многом остаются сейчас, неосвоенной территорией, без организованного транспорта, так что путешественнику, покидаюшему главную железную дорогу, невозможно передвигаться с удобствами. Но ее такие условия не испугали; она побывала на задворках Сибири и восточной России не меньше моего, и должен сказать, что часто она возвращалась из поездок в лучшем состоянии, чем удавалось мне.

В ходе наших странствий, начиная с позднего лета 1930 года, мы оказались в гуще процесса, который российские власти описывали как «ликвидация кулачества». Обычно его рассматривают как аграрную революцию, но для промышленности он был не менее важен, чем для сельского хозяйства. И сыграл большую роль в расширении горнорудной деятельности, так что мне следует рассказать, что знаю.

Не стану обвинять американцев в увиливании, стоит лишь упомянуть фразу вроде «ликвидация кулачества». Я знаю, что до отправления в Россию аналогичные термины отбивали у меня всякую охоту читать про эту страну. Я был уверен, что страна целиком и все в ней — настоящий сумасшедший дом, и готов был на том и покончить. Русские коммунисты, как я позднее обнаружил, пересыпают свои речи и документы сотнями подобных выражений, и эти-то фразы повторяют с удовольствием во всем мире.

«Ликвидация кулачества», однако, оказалась для нас больше, чем просто фразой; то была реальность, с которой мы сталкивались лицом к лицу почти везде, куда бы ни попадали в последующие годы. Я уже рассказал, как, еще не видев самого процесса, мы пострадали от основных его результатов, в Кочкаре 1930 года, когда крестьяне перестали приезжать на большой кочкарский рынок, и мы больше не могли покупать продукты на рынке, разве что по невероятной цене. Мы зависели от карточек и закрытых распределителей, которыми правительство руководило очень по-дилетантски.

Путешествуя по Сибири после лета 1930 года, мы встречали тысячи мужчин, женщин и детей, набитых со своими баулами и свертками в жесткие пассажирские или грузовые вагоны, часто в такой тесноте, что они едва могли сесть, под конвоем стрелков с ружьями.

Им, казалось, не будет конца; они заполняли почти каждую станцию, и все имеющиеся в наличии поезда, представлялось нам, используются для них.

Эти люди, безусловно, были мелкие фермеры, много и тяжело работавшие — видно по загрубелым рукам и мужчин, и женщин, у них были обветренные лица, как у всех, привычных к работе на земле. Но тогда они выглядели ошеломленными. Похоже, они не понимали, что с ними происходит и почему; не понимали и другие русские, видевшие, как их перевозят. Так вот, они и были «кулаки», их «ликвидировали как класс». Таков был процесс, который многие «эксперты» описывали не в одной книжке про Россию.

Я наблюдал «ликвидацию кулачества» до того, как прочел рассуждения экспертов. Мне казалось, будто большинство мелких фермеров России перевозили с места на место под полицейским конвоем. Я не понимал, зачем, как и большинство русских. Выглядело так: из Москвы пришел приказ, и вот его выполняют.

Однажды в поездке мы с женой оказались в поезде «Максим Горький» с людьми, которых куда-то перевозили. Русские в те дни грузовые поезда, используемые для перевозки пассажиров, называли «Максим Горький». Это фамилия известного русского писателя, который в молодости был бродягой. Теперь в России запрещено так называть эти поезда.

Разговаривая с крестьянами в нашем вагоне, мы обнаружили, что они и представления не имеют, куда их везут, и что они будут делать, когда доберутся до места.