Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Бравый капитан фон Ульрих был офицером еще «гатчинской» породы, а выучки аракчеевской, способный всех бесов, домовых и дьяволов остричь под одну гребенку, чтобы потом, опозоренных, выстроить их строго по ранжиру, указав «не дышать!». Чеканным строем, колыша ряды отточенных штыков, марширующая колонна вливалась в распахнутые настежь ворота смородиновской усадьбы, барабаны гремели, а hсолдаты распевали — упоенно:

Ульрих выступил перед ними с воинственным призывом.

— Эти трусливые штафирки, — сказал он, — распускают в городе зловредные слухи о каких-то там призраках, живущих вот в этом доме, но вы никого, братцы, не слушайте, а сразу — сажай на штык, лупи прикладом, чтобы всем чертям тошно стало.

— Урра-а! — браво отвечали ему солдаты…

Рота разместилась в господском доме, в «молодецком» флигеле была устроена кухня, где варили щи с мясом и кашу, в печах душисто и сытно выпекались солдатские хлеба. Вот уж радовались солдаты: после опостылевшей казармы оказались в покоях купеческих, за нуждой не надо во двор по ночам бегать, все было под боком, аж душа радовалась, а девки из соседнего села уж таки оказались пригожими, таки согласливые, — прямо чудо, а не девки.

По вечерам дом во Фрязиново гремел от боевых песен:

Но, приученные бороться с врагами «внешними», солдаты никак не были готовы вступить в борьбу с врагом «внутренним». А он, этот внутренний, не дремал и начал свои чудеса им показывать. Поначалу-то солдаты даже хохотали, сотрясая от хохота самодельные нары, а потом им надоело, что миски с кружками по столам, будто лягушки, скачут, вода из ведер по ночам спящих окачивала, а горящие дрова из печей выметало. Может, тем бы все и закончилось, чтобы потом девок пугать своими рассказами, но стряслась тут беда ужасная, беда неминучая…

Однажды вечером все были встревожены.

— Братцы, да ведь от нас каша ушла!

Мигом похватали ружья, навинтили на них штыки и ринулись отстаивать кухню, где варилась гречневая каша со шкварками, столь необходимая для всех защитников отечества:

— Братцы, постоим за кашу, яти их в такую мать!..

Как мне живописнее отразить картину убегающей из котла каши? Солдаты, вломившись на кухню, узрели необычную картину: переползая через края котла, каша «чулком» сползала на пол и, вроде толстого удава, стремилась уползти в двери, чтобы оказаться — за порогом кухни — на лоне природы.

— Лови ее! Братцы, тащи лопату… не уйдет, подлая!

Но после этого случая возник «кашный бунт», грозивший большими неприятностями начальству. Дабы избежать солдатских волнений, столь нежелательных для могущества непобедимой империи, всех солдат роты капитана фон Ульриха вернули в город и разместили на «постой» по частным квартирам. Наконец, губернатору надоела постоянная возня с этим домом во Фрязиново, и он указал разбить дом в куски — порохом и ломами, вплоть до его фундамента, а кирпичи раздать неимущим для нужд домашних.

— На месте же этого фрязиновского дома, — указал губернатор, — желаю видеть огороды обывательские… Пусть там растет картошка с капустой да лучок зеленый, отличный для закусывания, но чтобы я больше не слышал о привидениях… Хватит!

И — верно: с той поры как распустилась там красивая картофельная ботва, никаких привидений более не появлялось.

Я плохо ориентируюсь в топографии современной Вологды, но знаю, что бывшее Фрязиново давно вошло в черту городской застройки.

Я останусь душевно благодарен читателям, если они дополнят мой рассказ, но особо останусь благодарен тем из них, кто сообщит мне о судьбах потомства Николая Петровича и жены его Дарьи Никитичны Смородиновых, — заранее благодарный. Ваш автор.

Через тернии — к звездам

Ветер раскачивал старый фонарь, который надсадно скрипел, едва освещая осклизлые ступени, ведущие в подвальную таверну. Древний ганзейский Любек давно погасил огни, а здесь, в ночной гавани Травемюнде, еще торговали трактиры — для моряков и одиноких пассажиров. Их задерживал в Любеке крепкий норд-ост, не позволявший кораблям выбраться даже за волноломы. Была ненастная осень 1837 года…

В дешевой харчевне коротал время молодой человек, просивший хозяина поджарить для него яичницу. Казалось, ему нет дела до перебранки матросов, готовых схватиться за ножи, и он со вниманием листал парижский альманах «Сален» Генриха Гейне; легенда о летучем голландце, миф о корабле-скитальце поражали воображение… Один из матросов — уже пожилой, с медной серьгою в ухе — оторвал его от чтения.

— А ветер не унимается, — сказал он. — И денег у меня не осталось. Может, ты угостишь меня, приятель?

Молодой человек достал тощенький кошелек:

— Я всего лишь бедный музыкант, но… Почему бы и не поделиться? Надеюсь, талера вам хватит?

Матрос поймал в кулак сверкнувшую монету.

— Вы добрый человек, сударь, — отвечал он. — Бог воздаст вам завтра свежим попутным ветром… А куда путь держите?

— Меня ждут в Риге, но из-за ветра опаздываю.

— Вы, наверное, тамошний житель, сударь?

— У меня нет своего дома. Я перебрался, спасаясь от долгов, из Магдебурга в Кенигсберг, где служил капельмейстером, а теперь от прусских кредиторов бегу в русскую Ригу.

Матрос швырнул монету на прилавок и сказал:

— Э! Хорошо бегать холостому, а попробовал бы драпануть от чиновников короля с женою