Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Теперь и сам вижу, что во Фрязинове лучше не живать, как бы и деткам худа не вышло, собирайся, душечка, сейчас, без единого промедления, отъедем в Вологду, станем жить-поживать у твоего папеньки, а во фрязинском доме оставим прислугу.

Отъехали. Тесть, выслушав зятя, авторитетно сказал, что с бесами не совладать, дом надобно продавать, а чтобы лишних слухов не возникало, всем в Вологде говорить тако: мол, полы там просели да и стенки пора новыми обоями освежить — потому, мол, и съехали. Николай Петрович не переставал удивляться:

— Но почему я видел этот призрак, почему Бесценный испугался его появления, а вот мой кучер ничего не заметил?

— Ложись-ка почивать, Николаша, — посоветовал ему тесть, — утро вечера мудренее…

Верно! Рано утречком Смородинова разбудил квартальный пристав Седунов и велел скоренько одеваться:

— Вас, милостивый государь, сам полицмейстер Вологды просит к допросу… станем протокол составлять.

— Господи, да в чем же я провинился?

— Вот и выясним, — отвечал Седунов без улыбки…

Выяснилось нечто ужасное. Ровно в полночь, после того как Смородинов с семьей покинул Фрязиново, сторож тамошней церкви услышал крики о помощи, к нему бежали босиком по сугробам полураздетые люди — смородиновские прислужники. Рубахи на них были разорваны, прислужники из «молодецкой» Смородинова, сами ребята бравые, были страшно избиты.

— Да што с вами, сердешные? Какой человек обидел-то?

— Мы сами люди, — отвечали молодцы, испуганно озираясь. — Коли бы на нас людская сила напала, мы бы ей все морды расквасили, а тут сила-то была не людская, а нечистая.

Все они, бежавшие из фрязинского дома, с утра пораньше были привлечены к допросу, старший приказчик Демичев показал:

— Тока глаза зажмурил, чтобы сны смотреть, тута он ко мне и подошел. Хотел я было спросить — чего, мол, тебе надобно, а он меня, будто перышко, с постели-то в угол за печку ка-ак шваркнет. Я и покатился… Гляжу, мать честная, и все молодцы мои, словно поленья какие, по углам так и разлетаются. А он-то, энтот самый, одного за другим как хватит, как шмякнет… Ну, вестимо, мы дунули в бега. Спасибо сторожу — приютил босых.

— А он-то, этот самый, куда подевался?

— Наверное, там и остался… в нашей «молодецкой».

— Кого из вас не хватает? — спросил Седунов. Не досчитались одной лишь пожилой стряпухи Домнушки, которая, не будь дурой, когда эта катавасия началась, прыснула на сеновал и там, зарывшись в сено, осталась в целости. Вот эта Домнушка и поведала в полиции то, что так тщательно скрывал от горожан и соседей Смородинов:

— Когда артельщики дом-то обстраивали, так из подпола немало костяков выгребли. Все их, от цепей не отделяя, ночью на лодке вывезли за пять верст от города и утопили. А слыхивала это я от артельщиков, которым по званию своему на кухне кашу варивала, вот они и сказывали, что косточки те не отпеты в храме божием, гляди, как бы не ожили.

— Ладно. А ты сама-то, — спросили Домнушку, — когда на сеновале укрылась, слыхивала ли что в доме господском?

— Как не слыхать! Когда все из дому сбежали, он ишо долго дверями хлопал, по комнатам шастая, и все смеялся…

Смородинова допросили о тайном погребении скелетов.

— Да уж что скрывать! Грешен. Это я так велел…

Возникло «дело о глумлении нечистой силы». Смородинов никак не мог объяснить, почему нападение на его молодцов произошло как раз после его отъезда из Фрязиново — невольно получалось так, будто он сам в сговоре с нечистой силой. Полиция замесила дело круто — к делу были привлечены и работяги-артельщики, где-то из глубин губернии отыскали и подрядчика.

— Ну что, хозяин? — сказал он Смородинову. — Рази ж я не был тогда прав? Говорил же — нельзя костей в реку бросать, словно падаль. Теперь сам мучаешься и нас по судам таскают.

Смородинов даже поседел, почасту плакал. Дело о нем из полиции было передано на усмотрение духовной консистории. Вологодский владыка усмотрел в поступке Смородинова, указавшего утопить скелеты без отпевания, кощунство, совершенное, хотя и без злого умысла, но все же подлежащее церковному осуждению, почему на Николая Петровича была наложена строгая епитимья, после исполнения которой, ранее к религии равнодушный, он сделался очень набожным.

На приговор владыки он не обиделся и, отпостившись и отбив множество поклонов, возымел желание пожертвовать свой фрязинский дом вологодскому духовенству. В консистории подумали и отказались, говоря уклончиво:

— Нам он ни к чему. Вы лучше его продайте.

— Да кто же теперь в Вологде его купит?

— А нам он тоже не надобен. Бог с вами…

Погруженный в тяжкие раздумья, Николай Петрович вечерами из своих мучных лабазов возвращался в дом тестя, а там его поджидала разгневанная жена:

— Говорила же я тебе — не связывайся с этим Фрязиново! Сколько денег угробил, а хоть полушку разве кто даст за него теперича? Ладно уж я, а ты о детях-то наших подумал ли?..

Лакей доложил, что внизу ожидает гость. Перед супругами предстал молодой, красивый и веселый человек, который начал свою речь заливистым смехом:

— Ха-ха-ха, хо-хо-хо… это же просто анекдот! Вы меня, конечно, сразу узнали. И пришел я сказать, что женюсь и согласен купить ваш дом во Фрязиново, чтобы провести медовый месяц с моей Жаннетой в приятной обстановке с привидениями. Вот и задаток.

— А… — начал было ответную речь Смородинов.

— Молчи, дурак, — шепнула ему жена. Задаток за фрязинский дом был ею и принят.

Покупателем оказался ссыльный врач Яблоков (за что он был сослан в Вологду — этого я не дознавался). Журналист А. А. Дунин писал о нем в таких выражениях: «Красавец, весельчак, чудак, каких мало, любитель поиграть в карты, доктор скоро сделался в обществе и, в частности, в богатых купеческих семьях своим человеком и в какой-нибудь месяц отбил у местных эскулапов всю их практику. Вологодские барыни были от него просто без ума,