Стертый мальчик - Гаррард Конли

талисман, а бабушка добросовестно исполняла роль. Однажды во время традиционной игры в бридж, которая проходила в нашем доме раз в месяц, она заползла в столовую на четвереньках и залаяла. Я щелкал пальцами снова и снова, смущенный ее поведением и испуганный преувеличенной реакцией пожилых дам, которая, как я понял позже, тоже была частью бабушкиного розыгрыша. У одной дамы выскользнули из рук карты – красные и черные лица зигзагом упали у ее каблуков, – и когда она попыталась поднять их дрожащей морщинистой рукой, то едва не рухнула на пол.

«Бабуля, проснись!»

Называйте это как хотите, гипноз или самовнушение, но у нас с бабушкой был талант: мы верили, что можем обмануть себя и перевоплотиться в кого угодно. Возможно, талант передался мне генетически.

– Значит, согласно этой эволюционной чепухе, – продолжал Дэвид, – чем дольше ты живешь на одном месте, тем больше ему доверяешь? – Он стукнул по подлокотнику моего кресла, и я почувствовал, как оно дрогнуло. – Тем легче доверяешь окружающим?

– Думаю, подсознательно – да.

Мужчина с оранжевым загаром повернулся к зрителям, сверкнув зубами. «Стоит мне закрыть электрогриль, и все станет проще простого, – произнес он. – Насколько просто, зрители?»

Дэвид выключил телевизор. Гостиная погрузилась во мрак. Я видел силуэт экрана на стене – он напоминал позу одного из жителей Помпеи, захваченных врасплох и погребенных под горячим пеплом Везувия.

Может быть, поэтому люди вставляют в рамки семейные фотографии? Мимолетная вспышка – и твои родные законсервированы в своей невинности, в своем счастье, не успев причинить друг другу вреда. Папа в такое не верил. Он проповедовал, что реальность, запечатленная фотографом, обманчива, что наши греховные тела преобразуются в совершенство лишь после разложения, после вознесения. Верил, что истинные тела мы обретем, только представ перед Господом: ни растяжек, ни грамма жира, ни греховных побуждений. Точно белая гладкая простыня, разделяющая эту жизнь и следующую. Tabula rasa[8] можно стать только раз (да и то если повезет) – пройдя сквозь сверкающие воды крещения, когда пастор поднимает твою голову на поверхность и ты делаешь новый вдох.

Я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя невидимым в этой новой темноте.

– Положить, – закричал Дэвид, – И ЗАБЫТЬ!

«Помочь?» То, что я принял помощь от Дэвида, позже станет казаться мне зловещей ошибкой. Я еще не раз вспомню поступки, которые совершил в тот год. Как бы неразумно это ни казалось, но иногда я думал, что он не изнасиловал бы меня – не принудил бы опустить голову к ширинке его трусов и отсасывать ему до тех пор, пока я не начал давиться смесью собственной рвоты и его спермы (близость, которой мне так хотелось минутами ранее, обрушилась на меня с избытком), – если бы я сам отнес коробки.

– А в церковь ты ходишь? – спросил Дэвид.

С начала семестра прошло два месяца, а мы по-прежнему едва знали друг друга. После того ночного разговора об эволюции я решил сохранять дистанцию, хотя мы то и дело встречались в общежитии, а иногда даже бегали вместе.

Дэвид сидел на краешке стула в гостиной, его красные спортивные шорты провисали почти до земли. После утренних пробежек он часами сидел и смотрел ток-шоу, пока на его одежде постепенно высыхал пот, а дыхание успокаивалось. Дэвид глотнул воды из бутылки с эмблемой нашего колледжа и вытер рукой губы.

– Хожу, – ответил я, поднимая глаза от «Записок из подполья» Достоевского. – Иногда.

Это была ложь. За два месяца я ни разу не был на службе. Маме по телефону я тоже врал – сочинял сказки о том, как приветливы прихожане в местной баптистской церкви и какой вкусной едой они угощают после воскресной службы: макаронами с сыром и фасолью и цыплятами гриль. Дэвиду о своем вранье я никогда не рассказывал. Каждую ночь, разглядывая «созвездия» на фактурном потолке, я представлял, что Господь следит за мной и не знает, что делать с моими греховными мыслями, с моим желанием прокрасться вниз по лестнице, в комнату Дэвида, свернуться рядом с ним калачиком и погрузить свой затвердевший член в его задницу – перешагнуть черту, после которой назад пути нет.

Я облизнул палец и перевернул страницу, устроившись поудобнее на стуле у окна. Как и человек из подполья Достоевского, я покидал свою комнату или общую гостиную только в случае крайней необходимости. На занятиях я старался не смотреть на однокурсников, уверенный, что даже короткий обмен взглядами предвещает нечто греховное. До моего похудения девушки едва замечали меня; зато теперь они шептались и посматривали искоса, когда я проходил мимо. Хоть я и понимал, что они, скорее всего, просто пытаются привлечь мое внимание, я не мог избавиться от мысли, что они прознали мою тайну и теперь неистово меня обсуждают. Когда меня бесили окружающие, я надевал толстовку «Радиохэд» с принтом их альбома Kid-A с мрачным черно-белым рисунком остроконечной Килиманджаро. И еще старался, чтобы мои глаза под темными полосками бровей никогда не расширялись от радости или удивления. Если не болтать лишнего и не привлекать к себе внимания, можно избежать рыскающего божественного ока Саурона.

Единственным безопасным местом вне общежития были занятия по литературе, где мы обсуждали вымышленные жизни и стечения обстоятельств, создающие вымышленные нравственные системы. С превосходством человека из подполья я видел иронию в том, что преподаватели, с пренебрежением смотревшие на студентов – поклонников видеоигр, – не замечали, что и сами живут в виртуальном мире, чужими жизнями.

Я и сам, еще не осознав этого, перепрыгнул из тела одного вымышленного героя в тело другого. Неспособный больше существовать в религиозной системе ценностей, я находил успокоение только в книгах. Чтобы