Я не чёртик! - Юлия Александровна Лавряшина

«Согласилась! – обрадовался Валерка. – Классно! У нас будет Зинкин портрет!»

Зачем ему понадобился портрет девочки, которую и так можно видеть каждый день, он подумать не успел. Потому что поймал тот Машкин взгляд, который долго потом не мог забыть, хоть и значения его не разгадал. Так смотрел на него Лорд, заставив вжаться в забор. Он был готов убить его…

Было противно признаваться даже себе самому, но его охватил страх. Сковал холодом сердце, заставил трястись пальцы. Правда, это продолжалось всего-то пару секунд. Потом Валерка резко стряхнул его: вот еще – Машку бояться?! Да он ей как даст, если что! Улетит через весь двор, в ней веса-то…

Но бить никого не пришлось – Машка отвернулась. А Валерка с облегчением перевел дух: драться совсем даже не хотелось, праздник же… Тем более с Машкой, за которую сразу кинется заступаться мама. Ей очень хочется выглядеть доброй мачехой.

«Может, показалось? – подумал он про жутковатый Машкин взгляд. – Это, наверное, из-за дыма… Все ведь кажется немного странным, если через него смотреть».

Он перевернул шампуры, и отец похвалил его:

– Молодец! Похоже, шашлык готов?

Валерка радостно кивнул. Сейчас они все усядутся в беседке за круглым столом, наедятся вволю, а потом будут слушать сказку про коростеля. Интересно, чем она закончится?

Девчонки уже помогали его маме расставлять тарелки, а Екатерина Александровна ловко резала овощи, рассказывая о чем-то веселом, потому что их бабушка посмеивалась, легонько подбрасывая Тошку на одном колене. Лица своей мамы Валерка не видел, но Зинка тоже смеялась. А на Машку он и не смотрел.

«Как Зинка похожа на маму, – вдруг впервые заметил он, разглядывая их со стороны. – Значит, вырастет такой же красивой… Или еще красивее!»

– Главное блюдо готово! – прокричал отец у него над головой и пронес мимо вкусно пахнущие шашлыки, украшенные помидорами и желтым перцем. – Налетай, пока не остыли! Сын, пошли.

От того, что отец пригласил его персонально, как самого дорогого гостя, Валерка так и просиял. Заскочив в беседку, он уже хотел устроиться рядом с Зинкой, но тут ее мама спохватилась:

– Зина, принеси Тошкин творожок! Он в моей сумке.

И она ускользнула, оставив ему улыбку и обещание: «Я скоро».

Все за столом весело суетились, разливали квас, расхватывали шашлыки… Никто и не заметил, как исчезла Машка. А потом раздался отчаянный Зинкин вопль – у Валерки прямо сердце оборвалось.

Но его заглушил злорадный смех:

– Смотрите, чёртик! Чёрт!

Машка хохотала и скакала вокруг Зинки, стоявшей посреди лужайки, растопырив руки. С головы до ног она стала черной.

– Сдурела?! – вдруг заорал его отец так, что все вздрогнули. – Он же мог обжечь ее!

«Пепел из мангала», – с ужасом понял Валерка. И заметил на траве поварешку, которой Машка, видимо, и зачерпнула его. А потому дунула в Зинкину сторону.

Екатерина Александровна выскочила из-за стола первой и бросилась к дочери, а за ней побежали и остальные.

– Настоящий чёртик из преисподней! – не унималась Машка.

– Я не чёртик!

Зинкин голос прозвучал так жалобно, что Валеркин кулак сам рванулся к уху сестры. Отлетев к мангалу, Машка саданулась затылком о металлическую ножку и скрючилась от боли.

Отец стиснул его руку:

– Прекрати! Еще драки не хватало.

А его мама уже поднимала Машку, наскоро ощупывая ее голову:

– Крови нет. Очень больно?

Оттолкнув мачеху, девочка закричала так, что в ушах зазвенело:

– Она – чёрт! Дьявол! Она появилась, и все развалилось!

– Нет, – выдавила Зинка. – Что я такого… Я не… – Вся она содрогалась от рыданий, которые пыталась сдержать, но они прорывались тихими всхлипами.

Не боясь испачкаться, Екатерина Александровна прижала к себе дочь:

– Пойдем домой. Такая чернота легко смоется. А вот то, что в душе…

Она произнесла это, не глядя на Машку, но всем стало ясно, кто имеется в виду. Нахмурившись, Валерия Андреевна резко заметила:

– Не стоит делать такие выводы из обычной детской шалости.

– Извините, – бросила Зинкина мама через плечо. – Спасибо за гостеприимство.

Это действительно прозвучало саркастично или Валерке показалось?

* * *

«Я нашел свой рай!

Это разноцветье трав и белые всполохи берез, шелестящих так умиротворяюще над чистым, прозрачным ручьем, разве не лучшее место на свете?

Поблизости не было людей, здесь ничто не угрожало той единственной, которая откликнется на мой зов. Только полуразрушенный сарайчик виднелся за деревьями. И это было хорошо, ведь у его стены удобно свить гнездо, чтобы наши будущие птенчики чувствовали себя защищенными.

“Как стремительно летит время! – думал я, ожидая наступления сумерек. – Бежит, как коростель… Кажется, только что я сам был птенцом, а вот уже мечтаю о продолжении рода. Они будут такими же чудесными черными пушистиками, как мои братья и сестры когда-то… Такими же, как я сам в то время, когда мама была со мной”.

Я все еще тосковал по ней. И знал, что эта боль останется со мной навсегда. Осенью мы не полетим с ней вместе в Африку, как собирались. И мама не покажет мне яркие экзотические цветы и места, которые ей особенно полюбились. И возвращаться весной мне придется одному.

Нет, почему же одному? Я ведь надеюсь найти себе пару! Сегодня после заката солнца я впервые спою гимн любви. Открою миру, чем полно мое сердце, и если эту песню услышит та, которой захочется разделить со мной нежность и преданность, она прилетит ко мне.

Впервые я ждал наступления заката с таким нетерпением, что пересохло в горле. И пришлось сбегать к ручью, чтобы смочить его. Ведь моя первая песня должна была прозвучать безупречно. Я так долго готовился к этому моменту!

И как только ночь накрыла землю темной прозрачной вуалью, я прикрыл глаза и запел, ликуя от глубокой красоты своего голоса:

Львиный зев колыбелью сплетя,

Уложу, укачаю тебя.

Сотни крошечных солнечных ртов

За меня напоют про любовь.

В изголовии ландыша тень

Семь головок склонит набекрень,

Махаона укроет крыло…

Время сна, время счастья пришло.

Одуванчиком в сон твой влечу,

Корни цепкие в память пущу.

Ты проснешься – в тебе я живу,

Не примяв твою чудо-траву.

Когда сердце замирает в ожидании любви, каждый надеется на волшебство. Но чуда не случилось. Небо уже начинало