Проклятый город. Однажды случится ужасное... - Лоран Ботти

Бертеги слегка подвинулся к собеседнику — точнее, противнику, поскольку комиссар относился к этому разговору как к допросу подозреваемого, — и тем же тоном мужской доверительности произнес:

— Знаете что, месье Ле Гаррек? У меня есть смутное подозрение, что вы скрываете вещи, которые я хочу знать. Кроме того, вы в некоторой степени страдаете звездной болезнью, что не может меня не раздражать. Но, несмотря на это, вы мне нравитесь. Не спрашивайте почему, поскольку я и сам этого не знаю… можно сказать, я чувствую к вам расположение чуть ли не вопреки самому себе, — но это так.

Проблема, однако, в том, что во всей этой истории очень много темных пятен. Очень обширных. И вот что я вам скажу: да, мне известно, что вы сегодня похоронили мать, но, если уж вы находите в себе достаточно сил, чтобы удовлетворить свое либидо меньше чем через час, думаю, вы найдете немного сил и для того, чтобы удовлетворить мое любопытство.

Пару минут оба мужчины молчали.

— К тому же, — добавил Бертеги, — думаю, лучше будет договорить сегодня здесь, чем завтра — в полицейском участке.

Ле Гаррек сдался первым, улыбнувшись, как побежденный, признающий превосходящую силу соперника.

— Ну, хорошо. Так что вам сказать по поводу той автокатастрофы?.. Я почти ничего не знаю. Знаю только, что у машины отца отказали тормоза. Она вылетела на обочину, врезалась в дерево и загорелась… Все.

— А что вы скажете о Вильбуа?

Ле Гаррек почти не отреагировал — лишь коротко моргнул, и мускулы его лица чуть напряглись. Но Бертеги смотрел на него очень внимательно и ничего не упустил. Он больше не слышал голоса Сары Воэн, зазвучавшего после Билли Холлидей, не замечал брюнетки, переместившейся из-за стойки бара за столик недавно вошедшего человека в деловом костюме — судя по красноватому цвету лица, местного винодела. Комиссар как будто находился в темной комнате, единственный источник света в которой был направлен прямо в лицо его… да, противника. Это был не слишком резкий, но неумолимый свет.

— Вильбуа, — повторил Ле Гаррек. — Что именно вы хотите знать?

— Ваша мать познакомилась с ним вскоре после смерти отца, если я правильно понял?

— Вы проделали хорошую работу, комиссар. Особенно если учесть, насколько здешние люди скрытны… Однако здесь вы ошибаетесь. Все говорит о том, что она была его любовницей раньше.

— Именно поэтому вы в конце концов порвали с матерью?

Теперь Ле Гаррек не скрывал своей подавленности, поскольку в данном случае она была объяснима и даже давала ему некоторые преимущества. Глядя на оливку в своем бокале, он произнес:

— Мне никогда не нравился Вильбуа. И уж тем более после того, как я обо всем узнал… Но у нас матерью и до этого были напряженные отношения. Всегда…

— А с ним?

— Вообще никаких. Мы даже не разговаривали.

Бертеги вспомнил слова Джионелли: «Странный он был — никогда слова не скажет, даже не посмотрит на нас… Выпьет свой шоколад — и был таков…»

— Но он любил вашу мать, не так ли?

— Полагаю, да.

— А она?

— Я долгое время думал, что она остается с ним, потому что его боится, — он был жестокий человек, скорый на расправу… Но потом я понял, что все было сложнее.

— Как именно?

— Она тоже его любила. По-своему. Они любили друг друга — каждый на свой лад.

Голос Ле Гаррека был почти бесстрастным, но Бертеги скорее ощутил, чем услышал, всю горечь, звучащую в этих простых словах. И ее понял. В сущности, именно поэтому Ле Гаррек, несмотря на свою слегка преувеличенную мрачно-байроническую манеру держаться (плутонианин, без сомнения — так бы квалифицировала его Сюзи Блэр), не вызывал у Бертеги неприязни — комиссар видел в нем прежде всего ребенка с несчастным, искалеченным детством. Участь таких детей всегда вызывала у него сострадание.

Однако подобная характеристика часто встречалась в личных делах преступников, с которыми ему приходилось иметь дело, и об этом он тоже не забывал.

— Да, понимаю. Вы что-нибудь знаете о роде занятий Вильбуа?

— Не слишком много. Я не собираюсь от вас скрывать, что он был игрок и принадлежал к преступному миру. Тем более что вы наверняка это уже знаете. К тому же, видимо, он был довольно ловкий преступник.

— Он привлекался по «делу Талько», не так ли?

Ле Гаррек впился взглядом в комиссара.

— Вы в самом деле в это верите?

Такая внезапная заинтересованность немного удивила Бертеги.

— Я вам уже говорил: я ни во что не верю. Я веду расследование.

— Хм… я не знаю, делал ли он что-то для них или вместе с ними… Но, во всяком случае, могу вам сказать, что у нас дома я их никогда не видел.

Бертеги уже наполовину сдался. Однако сейчас он расспрашивал Ле Гаррека как простого свидетеля, причем в неслужебной обстановке. Невозможно было промариновать его здесь восемь часов, светя лампой в глаза, и тем более заставить подписать показания…

— Вы помните, при каких обстоятельствах Вильбуа уехал? Или… исчез?

— Нет. Я в то время был на каникулах у дедушки с бабушкой, на юге. Когда я вернулся, мать мне сказала, что они расстались, на этот раз навсегда, и он уехал. Мне тогда было шестнадцать.

— С того времени вы слышали о нем?

— Нет, никогда.

— Хм… Скажите, месье Ле Гаррек, почему вы так долго не появлялись в Лавилле? Почему не поддерживали отношений с матерью?

— Странные вопросы вы задаете, — неожиданно сказал Ле Гаррек. — У меня такое ощущение, что я говорю со своим психоаналитиком, а не с полицейским, ведущим служебное расследование, связанное со смертью моей матери.

Его сарказм не ускользнул от Бертеги.

— Ваша мать принимала участие в черных мессах? — прямо спросил он.

Ле Гаррек быстро огляделся по сторонам, словно для того, чтобы убедиться, что никто их не слышит. Затем снова взглянул на Бертеги, и комиссар подумал, что прежде не видел на его лице столь сурового выражения.

— Будем считать, что я не слышал этого вопроса, комиссар. Не сегодня, во всяком случае. Есть нечто негуманное в том, чтобы подозревать ее… в подобных ужасах — и тем более у меня об этом спрашивать. И вот еще что, к вашему сведению: если вы копаете в этом направлении, если действительно хотите настолько углубиться в прошлое только потому, что кто-то в неудачное время перерезал телефонные провода в доме моей матери, вы натолкнетесь даже не на каменную стену. На скалу.

Бертеги никак не отреагировал на эти слова и тем же ровным тоном задал следующий вопрос:

— Что находится в подвале ее дома, месье Ле Гаррек?

Писатель взглянул на часы и встал с табурета.

— Я не могу больше заставлять ждать мою подругу, — мягко сказал он. — Боюсь, нам придется продолжить позже.

— О, в этом можете не сомневаться, месье Ле Гаррек. Кстати, я недавно опечатал подвал. Ни вы, ни кто-либо другой теперь не имеет права туда спуститься.

Ле Гаррек положил под свой бокал пару мелких купюр и, не теряя спокойствия, сказал:

— Полагаю, вы не сознаете, на какую зыбкую почву ступаете, комиссар. Вы не представляете себе реалии этого города. Не знаете, на что он способен. Так что я бы на вашем месте укрепил свои тылы. Серьезно советую вам это сделать.

— Это угроза?

Ле Гаррек взглянул на Бертеги с грустной улыбкой.

— Конечно, нет. Угрожать — это совсем не в моем стиле. Скорее это некий прогноз. В его точности я уверен.

Глава 38

Она меня поцеловала…

Она меня поцеловала, и это было волшебно.

Бастиан повторял про себя эти две фразы в течение нескольких минут, после того как простился с Опаль и в одиночестве направился к дому. В эти минуты он вновь и вновь переживал случившееся чудо, словно повторно просматривал кадры фильма в замедленном режиме: невероятное удивление от прикосновения губ Опаль, ее щекочущее теплое дыхание на своих губах, лихорадочный стук собственного сердца, их неумелые языки, сначала неуверенные, потом все более настойчивые, но все же скованные стыдом и страхом неопытности, — даже если они позволяли свои телам действовать самостоятельно, не рассуждая, они все равно как будто запутывались в собственных руках и ногах. Да, они целовались и даже немного соприкасались языком, и эта бесспорная истина вызывала у Бастиана опьянение: после слишком резкого и неожиданного прыжка вверх маленький зверек в его груди теперь словно парил где-то вдали от мира, словно альбатрос высоко над морем. И Бастиан парил вместе с ним, глубоко вдыхая божественно свежий морской воздух. Он вспоминал прижавшееся к нему тело Опаль и ее шепот: «О, Бастиан, мне так страшно…» — и свои собственные слова, которыми он пытался ее ободрить и утешить, призвав на помощь всю свою убедительность…

Это было чудесно… это было волшебно… это…