Пропавший - Микаэль Крефельд

Вновь придя в себя, Могенс увидел вокруг непроницаемую тьму и понял, что по-прежнему лежит голый, прикованный цепью. Звук падающих из крана капель был похож на злорадное хихиканье. Оно словно говорило ему, что скоро опять польется вода и он утонет, как крыса в бочке. И снова вокруг него в воздухе повеяло сладким ароматом духов.

40

Берлин, 24 октября 1989 года

Жирные пальцы Штрауса залезли в вазочку с коньячным драже и, выудив целую горстку, сунули их в рот, уже полный недоеденных конфет. По темному кабинету с опущенными жалюзи разнеслось громкое чавканье. Напротив него у стола сидел Хауссер, нервно кусающий ногти. Темные круги у него под глазами и миллиметровая щетина на лице свидетельствовали о бессонных ночах и скверном состоянии нервов.

– Как думаешь, возможно ли мне реквизировать прожектор? – спросил Хауссер, глядя в пространство. – Из тех, которые используются в армии? Могут армейские уступить мне один на время?

– Зачем тебе прожектор?

– Чтобы лишить Мидаса сна. Мы могли бы установить его на участке соседнего дома в монастырском садике. Можно выставить рядом строительные леса и бочонки с краской, как будто там идет ремонт и малярные работы.

– Тебе самому не мешало бы выспаться. Я совершенно точно знаю, что армейские не станут разбазаривать оборудование.

– Понятно, – кивнул Хауссер и выплюнул отгрызенный ноготь. – А что, если подсыпать ему в еду яда? Имея доступ в квартиру, мы могли бы ежедневно подсыпать Мидасу некоторую дозу стрихнина, чтобы его ослабить.

– Ты что, совсем спятил? Хочешь перетравить целую семью? У них же, кажется, есть ребенок?

– Дочь, Рената, девяти лет. – Хауссер пожал плечами. – Ничего особенного, тем же самым занимаются в Хоэншёнхаузене. Там тоже экспериментируют с рентгеновским облучением. У ряда заключенных была зафиксирована лейкемия. Но я лично считаю, что это чересчур долгий процесс.

Штраус перестал курить и обеспокоенно взглянул на Хауссера:

– Тут не Хоэншёнхаузен. Это центр Берлина, где живет обычная семья. Граждане Германской Демократической Республики.

– Вот именно! В этом-то и состоит исключительный характер этого дела.

– Что в нем такого исключительного?

Хауссер распрямил плечи:

– Что составляет три основных момента в содержании и допросе государственных преступников? – Не дожидаясь ответа Штрауса, он продолжал: – Первое: арестованный деперсонифицируется, перестает быть личностью. Второе: он должен быть психологически дезориентирован до утраты связи с действительностью. Третье, и самое главное: полное подавление воли заключенного. Это знает каждый следователь. На примере Мидаса я скоро докажу, что для расследования в отношении государственных изменников нам больше не нужны тюрьмы. Тех же результатов можно достичь, содержа задержанного в домашних условиях.

Штраус сложил руки:

– Хауссер, ты внушаешь мне беспокойство. Ты совсем зациклился на этом деле.

– Мне осталось только его доломать, и он у нас в руках, Штраус.

– Мюллер сообщает, что ни Кристоф и никто из других членов группы не подает никаких признаков подготовки к бегству. Кроме того, связанный с этим делом атташе французского посольства отозван и уехал во Францию.

– Мюллер ничего не знает. Мидас по-прежнему строит планы побега. Также и остальные, – поспешил добавить Хауссер. – Это должно вот-вот произойти.

Штраус вытащил из ящика новую пачку драже и высыпал в вазочку.

– Я сообщаю тебе только то, что известно из донесений. Кстати, как там насчет банковских счетов, которые должен проверить Шуман? Восемнадцатый обрывает мне телефон. Они чуть было его уже не арестовали, не зная, что Шуман наш осведомитель.

– Счета эти не имеют значения. Я приказал ему заняться этим только для того, чтобы вызвать у Мидаса стресс и сделать его управляемым. Это входит в мою программу, которая должна сломить его волю. Третий основной момент. Понимаешь?

– Черт возьми, Хауссер! Это заходит слишком далеко. Я вынужден закрыть эту операцию. Продолжать ее нет никакого смысла.

– Что ты говоришь! Этот человек годами занимался враждебной государству деятельностью. Вдобавок он строит планы побега из республики.

– В нынешние времена все население строит планы побега из республики. По улицам ходят толпы людей, враждебно настроенных к государству. Только что образовался первый свободный профсоюз. У нас множество других дел, которыми надо заниматься.

– Профсоюз? У нас?

– Да, черт возьми! Это называют реформами. Ты мне нужен, Хауссер. Закрывай операцию «Мидас», отоспись, протрезвей, если необходимо, прими какие-нибудь таблетки, но вернись к реальности!

Хауссер устало потер лицо.

– Ты прав, – сказал он. – Может быть, все это было напрасно. Не знаю.

– Хочешь драже? – Штраус протянул ему вазочку с конфетами.

– Нет, спасибо.

Штраус засунул себе в рот еще несколько штук и покачал головой:

– Ходят слухи, что Кренц собирается амнистировать всех беглецов и участников демонстраций. Как думаешь?

– Поставили во главе государства бойскаута, вот и получили.

– Надо было посадить на это место Маргот как прямую наследницу своего мужа, – сказал Штраус.

– Ты бы поставил Маргот Хонеккер во главе государства?

– Почему бы и нет? В свое время она на посту министра образования ввела в средних школах военную подготовку как обязательный предмет. Вот такие сильные и прозорливые люди сейчас как раз и нужны.

– Ты прав, – сказал Хауссер и с прояснившимися глазами встал из-за стола. – Ну конечно же!

– Что еще ты надумал?

– Ошибка была не в процессе. Три основополагающих принципа остаются в силе. Субъект был выбран не тот.

– О чем ты, черт возьми?

Хауссер ничего не ответил. Он повернулся и пошел к двери.

– Куда? Мы же еще не закончили!

Хауссер быстрым шагом прошел через отдел. Проходя по коридору, Хауссер услышал впереди шипящий звук работающей машины для уничтожения бумаг. Два сотрудника закладывали в нее документы с такой же скоростью, с какой Штраус поедал конфеты. Зрелище было позорное, оно говорило об отступлении. Но каким бы критическим ни было положение республики, Хауссер не собирался бросать операцию «Мидас». Тем более сейчас, когда Штраус подсказал ему правильное решение.

Он допустил ошибку, сосредоточив свои усилия на Кристофе и забыв о Лене. Так же как в чете Хонеккер, Лена была сильнее своего супруга. Поэтому ее-то и нужно было ломать, чтобы подтолкнуть их к бегству. К бегству, которое, надо надеяться, приведет их в полосу смерти перед стеной. Хауссер верил, что ружья пограничников по-прежнему работают безотказно, несмотря на все шатания проклятых политиков.

Хауссер вышел на парковочную площадку, вокруг которой угрюмыми сторожевыми башнями высились здания службы безопасности. Это зрелище успокоило его душу, и он простил себе допущенную глупость. Он знал, что все желания Лены сосредоточены на обогащении, и полагал, что в этой же области лежат ее страхи. При мысли о том, что последует дальше, он ощутил прилив эйфории.

41

Копенгаген, апрель 2014 года

Томас стоял, прислонясь к стене, на углу Викториагаде и Хальмторв. В ногах у него лежал Мёффе, всем своим видом показывая, как ему надоело долгое ожидание. Вокруг на скамеечках, бок о бок с местными пьянчужками, расположились мамаши с колясками, наслаждаясь наконец-то, кажется, наступившей весной. Томас наблюдал за парковочными местами перед центральным отделением полиции, предназначенными для сотрудников в штатском. С утра он снова позвонил Миккелю, но, не застав того дома, попытался дозвониться до него на работу. Там ему сказали, что Миккель ушел и будет только к вечеру. И вот теперь Томас решил подловить его здесь, установив наблюдение за центральным участком, пока не объявится Миккель, то есть поступить так, как не раз действовал, выслеживая рокеров.

Пока он ждал, его мысли вернулись к Луизе. Она не давала о себе знать с тех пор, как несколько дней назад они расстались возле ее машины. Ему хотелось позвонить ей, но он не знал, с чего начать разговор. Главным образом потому, что ему не давал покоя поцелуй, которым они тогда обменялись. Он не знал, насколько можно придавать ему значение: поцеловала она его в знак благодарности или вкладывала в поцелуй нечто большее. Но как бы то ни было, он чувствовал себя виноватым перед Евой. Само по себе это было совершенно абсурдно, в особенности учитывая, что он ждет сейчас сведений о том, с кем она ему изменяла.

В эту минуту к зданию полицейского участка подъехал синий «гольф» и припарковался, заняв последнюю ячейку, которая была прямо напротив Томаса. За рулем сидел Миккель.

Томас с Мёффе пересек улицу, в то время как из машины выходили Миккель и Дэннис Мельбю.

– Миккель! – окликнул приятеля Томас.

Оба полицейских обернулись и остановились, дожидаясь, когда он подойдет.