Пропавший - Микаэль Крефельд

– С каких пор ты опять в полиции?

– В каком смысле?

– С чего это ты меня допрашиваешь?

Он замахал руками:

– Перестань, пожалуйста! Я же только спросил.

– Нет, не только. Сперва ты приходишь ко мне с телефоном, теперь все эти вопросы! Что с тобой происходит, Ворон?

Тяжело вздохнув, он рассказал Виктории про СМС-сообщения. И про то, как он безуспешно пытался отыскать через телефонную справку, кто за ними стоит, и про свой напрасный поход в магазин секонд-хенда.

Виктория поставила на пол опустевший ящик:

– Предупреждала же я тебя: не суйся в чужие дела! Из этого никогда не получается ничего хорошего.

– Ты так говоришь, будто это я виноват. Ничего бы такого и не было, если бы Ева не связалась с каким-то негодяем.

Поправив стрелку на клетчатых брюках, Виктория уселась на край прилавка. Из кармана пиджака она достала пачку «Петерё».

– Черт побери, Ворон! Ева любила тебя, уж в этом ты никак не можешь сомневаться.

Он изумленно воззрился на нее:

– Да как же я могу не сомневаться?

– Только из-за каких-то сообщений в ее мобильнике?

– Еще бы! Ведь совершенно ясно, что у нее кто-то был.

Он почувствовал, что готов сорваться.

– Не можешь ты этого знать наверняка. Раз ты не видел ее ответов на его эсэмэски, ты не можешь знать, к чему это привело. Несмотря ни на что, Ева тебя искренне любила. А вот то, что ты сейчас делаешь, – это… – Виктория закурила самокрутку и выпустила струю дыма. – Это недостойно!

– Возможно, – сказал Томас, подвигая к себе конторское кресло. Тяжело опустившись в него, он взъерошил пальцами волосы. – Этот дурак имеет отношение к ее смерти.

Виктория с улыбкой покачала головой:

– Что-то подсказывает мне, что ты и сам в это не веришь.

– Все возможно! Я даже собирался обратиться с этим к детективам в центральном участке, а телефон отдать в качестве вещественного доказательства.

– Так ты установил номер и узнал, кому он принадлежит?

– Именно. Теперь этот мерзавец не скроется и получит за все так, что мало ему не покажется.

Виктория стиснула губы и с таким остервенением загасила сигарету, что от нее полетели искры.

– Здорово, Ворон! С размахом действуешь! Значит, ты хочешь из-за какого-то паршивого мачо запятнать доброе имя Евы?

– О чем ты говоришь!

– Поверь мне! Я знаю, как сплетня может все разрушить.

Хотя Томас почти ничего не знал о прошлом Виктории, он видел по ее лицу, что она исходила из собственного горького опыта. Для него она всегда была хорошим другом, но ему было известно, что обзывают ее по-всякому: и лесбиянкой, и психопаткой. Первое – из-за ее мужского костюма, второе – из-за прямолинейности и резкости в обращении.

– Виктория, поверь мне, я вовсе не к этому стремлюсь.

– Так к чему же? Неужели ты не видишь, что разрушаешь свою жизнь? Ева была самым удивительным человеком из всех, кого я встречала, и ты должен быть благодарен ей за то, что она выбрала тебя. Почему ты не можешь просто, думая о ней, вспоминать ее такой, какой она была?

Томас резко вскочил с конторского кресла, и оно со стуком откатилось к стене.

– Потому что не знал ее по-настоящему. Два года я горевал, что потерял человека, которого без памяти любил, которому целиком и полностью доверял. И что же оказалось? Оказалось, что она мне изменяла, что ей было плевать на меня!

– Пора, Ворон, оставить прошлое в покое. Тебе нужно научиться жить настоящим.

– Я бы и сам этого больше всего хотел. Но теперь все начинается по новому кругу.

Он застегнул молнию куртки. Виктория смотрела на него печальными глазами. Она тряхнула головой, и ее седые волосы сверкнули в солнечном свете, который падал в окно.

– Ты выбрал неправильный путь, Ворон.

Он пожал плечами:

– Это я узнаю тогда, когда поймаю его и разделаюсь. Он будет у меня лежать в нокдауне.

22

Берлин, Панков, 22 сентября 1989 года

На парковке перед устремленными к ночному небу высотками Хауссер в компании Мюллера, Штрауса и двух молодых женщин вывалился из черной «Лады» Штрауса. Вырвавшаяся из открытой машины, включенная на полную мощность поп-музыка, отдаваясь от стен, оглашала окрестность. Всю дорогу от центра до бетонных коробок Штраус вел машину, одновременно лапая пухленькую девицу по имени Хельга. Здесь, в одной из бетонных коробок, была квартира, которую он для нее выбил. Когда захлопывали двери, Хельга выронила бутылку водки, которую держала в руке, бутылка упала и со звоном разбилась.

– Ну и растяпа же ты, дорогуша, – сказал Штраус.

Раскрасневшаяся от выпитого Хельга ответила:

– У нас найдется что выпить, папик!

Тесной гурьбой, держась друг за друга, они с пьяными выкриками потянулись к высотному дому, перед которым остановилась машина.

Кое-как добравшись до подъезда, Хауссер остановился у крыльца, и в кустах его вырвало. Виновата была не столько выпивка, сколько жирная еда в ресторане. Его желудок вообще плохо принимал твердую пищу.

– Что, Хауссер, кишка тонка выпить как следует? – С этими словами Штраус своей ручищей так хлопнул его под зад, что Хауссер чуть было не бухнулся головой в кусты.

Восстановив равновесие, Хауссер отер губы:

– Кажется, мне лучше отправиться домой.

– Домой? Какой у тебя дом? Слава богу, ты не женат и ни перед кем не обязан отчитываться. Наслаждайся свободой. В твою честь ведь праздник!

– Я имел в виду, к себе, на рабочее место.

– Успеешь еще наиграться в управдома! Кристоф Шуман сейчас у Брауна, а за ним ведется наблюдение. Никуда они от нас не денутся.

Штраус взял Хауссера под локоть, и вместе они дошли до лифта.

Хельга жила на девятнадцатом этаже.

– Этаж точно под стать моему возрасту, – пошутила она в лифте, хотя на самом деле обеим подружкам было уже под тридцать.

Они вошли в пропахшую кислой капустой и сигаретным дымом квартиру, и девушки сразу кинулись доставать стаканы и зажигать свечи. Хауссер тяжело плюхнулся на низенький диван – единственный предмет обстановки в комнате, если не считать нескольких ящиков из-под молочных бутылок с наброшенными на них подушками. Когда Штраусу налили выпить, он составил Хауссеру компанию. Хельга поставила пластинку группы «Слейд» с песней «Run, Runaway». Девушки захотели танцевать, но в качестве партнера к ним присоединился только Мюллер.

Хауссер чокнулся со Штраусом и пригубил стакан; водка была дешевая.

– А как обстоит с наблюдением за остальными? – спросил Хауссер.

– Я над этим работаю, но из-за новых политических течений, которые возникают как грибы после дождя, служба и без того перегружена. Мы ограничены в ресурсах. – Он придвинулся к Хауссеру. – Вообще целесообразнее всего было бы прямо сейчас прихлопнуть группу Шумана.

– Как это – прихлопнуть?

– Да арестовать всю шайку. Достаточно уже того, что они строят планы побега. За это их можно поувольнять с ответственных должностей, которые они занимают, и отправить всех на несколько лет за решетку.

– Если бы речь шла только об увольнении, я бы давно это пресек. Но тут, черт побери, речь о бегстве из республики. С участием высокопоставленных представителей Запада. На этом деле мы можем крупно выиграть.

– Или так же крупно проиграть, если оно сорвется.

– Не сорвется.

Штраус пожал плечами, но видно было, что Хауссер его не убедил.

– Полковник из отдела «О» может уйти с ними и наделать нам проблем. Если руководство прослышит, что мы не сразу вмешались, чтобы устранить связанную с ним угрозу, это может повлечь за собой роковые последствия. В политическом плане.

– К черту политику! Служба безопасности вправе самостоятельно принимать решения.

Успокаивающим жестом Штраус положил ладонь ему на плечо и сказал, понизив голос:

– Я согласен с тобой. Не забывай: мы солдаты, а солдат беспрекословно выполняет приказы.

Хауссер сделал глоток из стакана:

– Я поймаю Мидаса на месте преступления.

– Смотри, Хауссер, не впутывай в это личные отношения.

– Не настолько же я глуп! Он точно такой же изменник, как другие, которых я ловил. Он всего лишь крыса, на которую расставлен капкан.

Штраус опорожнил стакан и с усмешкой покачал головой:

– Подумать только – они собрались бежать за границу на машине с дипломатическими номерами! Ничего не скажешь – лихие мужики!

– Скоро конец их лихачествам.

Запыхавшаяся Хельга поставила новую пластинку.

Раздались звуки расстроенного органа «Прокол Харум» «A whiter Shade of Pale». Едва зазвучали первые аккорды, Штраус поднялся с дивана. Он подошел к кокетливо заигрывающей Хельге, и они начали танцевать в обнимку. Мюллер, пристроившийся к ее подруге, уже запускал ей руку под юбку и целовался взасос. Третья девушка, почувствовав себя лишней, уселась верхом на колени к Хауссеру. Он удивленно посмотрел на эту рыженькую девицу с щербинкой между зубами.

– Ты похож на усатого тролля, – сказала она, поглаживая его усы. – Но очень симпатичного.