Крысоловка - Ингер Фриманссон

– А еще пораньше?

Роза притворилась, будто раздумывает:

– Ну, я даже и не знаю…

– Дело в том, что у нас тут путаница с графиком и книгу нужно сдать в печать быстрее, чем планировалось.

Есть ли у нее выбор?

– Это очень непросто, – помедлив, ответила она, – я ведь работаю не только с вашим издательством.

Последняя фраза прозвучала глупо, и она тотчас пожалела о ней. Оскар Свендсен коротко рассмеялся:

– У вас все получится, Роза. Вы ведь кремень у нас.

Означало это совсем иное: если она не сдаст работу в среду, то на новые заказы может не рассчитывать.

Ингрид

Казалось, на нее все смотрят. Коллеги. Клиенты – по крайней мере, некоторые из них. К работе она относилась все с большей прохладцей. Обещала заказать книги – и тут же забывала об этом. Путалась со сдачей. Наплевала на оформление витрины, которая являла собой убогое зрелище.

Я должна взять себя в руки.

Думала о Розе и, что странно, о мальчике.

Однажды она их увидела. Всех троих. Шли по другой стороне на Дроттинггатан. Женщина держала его под руку. Бледный и долговязый мальчик, одетый во все черное. Женщина повернулась к нему, что-то сказала. Лицо мальчика просияло. А Титус засмеялся, и вот уже смеялись все трое. Ее никто не заметил. Не удержалась и пошла следом, видела, как они зашли в кондитерскую «Хуртигс». Мелькнула мысль, а не зайти ли тоже, сесть, заказать себе кофе.

Нет.

Ни за что.

Зато она увидела ее. Розу. Теперь она ее знает. Маленькая, хрупкая. Светлые, взъерошенные волосы. Удобные туфли на плоской подошве. «Фреви»[5], – презрительно подумала она. И кожаная куртка, явно на пару размеров больше. Его куртка. Это была его куртка.

Она его потом спросила. Они встретились в его автомобиле на парковке у станции метро «Рокста».

– Я видела тебя в городе, ты меня не заметил. Теперь я знаю, как выглядит Роза.

Его подбородок дернулся.

– Я шла одна. Вы были на другой стороне улицы.

Он разозлился. О некоторых вещах лучше не говорить. Пальцы так стиснули руль, что костяшки побелели.

– И она была в старой куртке…

– Да, куртка-пилот. Моя куртка, черт бы тебя побрал!

– Так больше не может продолжаться. Я не вправе вас разлучать, вы единое целое, мне это стало очевидно, когда я вас увидела. Я увидела гармонию, согласие… да и кто я такая, чтобы разрушать это?

Он медленно повернулся к ней. Синева в глазах отдавала чернотой.

– Что мы делаем? – резко спросила она. – Что мы творим?

И ушла. Распахнула дверцу, выпрыгнула. Напряженно вслушивалась – ожидала, что он бросится следом. Или заведет двигатель и догонит.

Ничего не происходило.

Пришлось обернуться. Автомобиль стоял на месте. Захотелось подбежать, распахнуть дверцу, влепить пощечину. Но вместо этого направилась в метро. Очень кстати подошел поезд, и она запрыгнула в вагон.

Ингрид ждала, что он даст о себе знать. Сама ничего предпринимать не станет. Теперь она сильная, чистая – как сказала бы мама. Если твоя совесть чиста, то и ты чиста. Она долго выбиралась из грязи, и вот под ногами твердая почва. Хоть какая-то определенность.

Он не звонил, не появлялся. А за неделю до Пасхи пришло письмо:

Что бы ты ни сказала и что бы ты ни сделала, но я с ней поговорю. Что ты планируешь – неважно. Теперь ты все знаешь. И еще: в четверг я улетаю в Барселону. Если хочешь полететь со мной, есть билет. Я заказал номер на двоих в гостинице в самом центре. Ты видела шествие каталонских детей на Вербное воскресенье? Если нет, на это стоит посмотреть…

И ни даты, ни подписи.

Она полетела в Барселону. Жене он так ничего и не рассказал. Но собирался.

– Я должен постараться не причинить ей боли. На это нужно время, ты же понимаешь. Можешь подождать?

Они были в парке Гуэля[6]; сели на длинную, отделанную мозаикой скамью. Ингрид провела ладонью по поверхности:

– Как красиво… Интересно, откуда взяли все эти маленькие кусочки?

У него готовы ответы на любые вопросы:

– Это куски стекла и изразцов. В свое время Гауди пришлось заплатить изрядную сумму людям, дробившим сырье для его мозаик…

По телу прокатилась дрожь. Голос сделался хриплый:

– Разрушить, чтобы построить…

Он погладил ее по щеке.

Блузка липла к телу. Хотелось пить. Болели распухшие ноги.

– Скажи мне начистоту, что во мне такого, что ты… что мы…

Ведь так все банально. Полная женщина средних лет, работает в книжном магазине. Живет обычной жизнью. Обычной, но не совсем. Такая невинность… Или наигранность? Может, в ней прячется сила, о которой она не подозревает?

Он ответил. Медленно подбирая слова:

– Всё в тебе нравится. Всё.

– Как это – «всё»?

– Вот, например, как ты поворачиваешься, когда смущена, как вспыхиваешь и смотришь в пол. Твой румянец, твое тело и то, что ты позволяешь мне с ним вытворять, то, как ты отдаешься…

На часах было десять часов и десять минут, когда снова зазвонил телефон. Ей полагалось испугаться. Столь поздний звонок означает, что случилось нечто серьезное. Так было, когда умер отец. Монотонный, скрипучий голос матери. Доктор сказал, что надо позвонить детям.

– Среди ночи?

– Да. Сказал, что это часто происходит ночью. Рождения и смерти.

В районную больницу «Рюхув» она не успела, ночью поезда не ходили. На станцию прибыла к обеду. Сперва заехала домой. Мать ждала в гостиной, ночь она провела без сна. Было тихо, не слышно даже шума уличного движения.

– Мама… – сказала она и хотела обнять.

Мать отстранилась: она всегда избегала прикосновений. Ушла на кухню, сварила кофе. От помощи отказалась.

Ингрид заглянула в спальню. Комната пуста, кровать застелена. Отец мог быть где угодно: в ванной или спустился в магазинчик за «Датским Королем», он любил эти красно-коричневые леденцы для горла. Ботинки аккуратно поставлены под стул. Шнурки ленточками, и Ингрид представила, как отцовские пальцы продевают шнурки в дырки.

– Вот он и дома, – сказала мать. Они пили кофе, горький, обжигающий. – Дома, у Господа нашего. Там ему хорошо. Вот о чем нам думать надо, милая Ингрид.

Отец не болел, но чувствовал себя не вполне уютно после их переезда в новую квартиру в Йончепинге. В душе он оставался парнем из Хускварны.

– Разрыв аорты, так сказал врач. Такое не оперируют.

Ингрид похлопала мать по руке:

– Значит, ему удалось избежать участи бесчувственного овоща на соцобеспечении.

– Он ушел к Господу, – сказала мать и стиснула сухие, узловатые пальцы. Суставы опухшие, безобразные – раньше Ингрид не замечала. С матерью виделась редко.

Через год настала очередь матери. Позвонила Сесилия – поздним вечером, совсем как сейчас. Так обычно и случается, когда…

Они сидели, смотрели. Все три сестры. Напротив – прищурившаяся, почти улыбающаяся мать:

– Я так рада, доченьки, что вы собрались все вместе. Но скоро я встречу вашего отца. Я отправляюсь домой, к Богу.

Громко и отчетливо, четко выговаривая слова, Ингрид произнесла:

– Скоро и я отправлюсь к Богу.

И вот снова звонит телефон. Поздним вечером в субботу…

– Здравствуйте. Ингрид слушает.

Почему она так мямлит? Нужно взять себя в руки, взять себя в руки…

– Кто это?

Сердце бешено колотилось. К горлу подкатила тошнота. Она проглотила комок, выпрямилась и повторила:

– Это Ингрид Андерссон. С кем я говорю?

В трубку будто разрыдались.

– Алло! – вскрикнула она. – Кто это?

– Э… Это Юлия. Наверное, слишком поздно…

Юлия. Младшая дочь. Если бы Ингрид появилась в его жизни пораньше, пела бы девочкам колыбельные. Пока они еще были маленькие. У нее в памяти скопилось столько песенок Хранила их для своих детей. Но теперь они не нужны. Топ-топ ножками, Юлия, топ-топ-топ, гулять пойдем, топ-топ-топ, нам всем гулять охота…[7]

Черт подери, Ингрид! Соберись!

– Что стряслось? – резко спросила она.

– Мой папа…

– Что с твоим папой?

– Он ведь умрет.

Теперь заплакала Ингрид. Зарыдали обе. Потом Ингрид заговорила:

– В отделении сказали, что завтра ему станет лучше. Когда вы с Йеннифер придете, ему станет лучше.

– А что, если мы опоздаем? Если мы не увидимся с ним?

– Нет! Нет, этого не произойдет!

– Сегодня он не захотел нас видеть. – Юлия всхлипнула.

– Да нет, он хотел. Просто устал очень. Я только что оттуда. Он был совершенно без сил. Но завтра он захочет вас повидать. Я уверена.

– Йеннифер сказала…

– Что она сказала?

– Что вы просто бросили трубку…

– Но это не так!

– А она сказала, что бросили!

– Нет-нет. Наверное, твоя сестра просто недопоняла.

– Папа действительно умрет?

– Не знаю. Нет! Не нужно об этом! Нужно думать о хорошем, мыслить позитивно.

– Позитивное мышление! Вы что, действительно в это верите? – Голос вдруг сделался жестким.

– Не знаю. Но попробовать не помешает.

– Он ведь такой жизнерадостный, папа… И всегда так любил жизнь. Всегда строил свою жизнь сам…