Нерасказанное - Ritter Ka

Давит в висках.

Желание, которое только пекло и мозолило под шерстяной тканью, перетекает в страх.

А страх в тишине.

Симон отпускает воротник.

Разглаживает Володины плечи ладонью, как хозяин, подправляющий принадлежащую ему вещь.

Отходит на шаг.

Демонстративно просматривается, опустив голову в сторону.

- Вот так, - шепчет, - теперь хорошо. Я даже готов тебя простить. Думал, я уже забыл?

А кто меня вычеркнул из штаба, напомнить?

Володя резко отодвигается.

Воздух обрывается как струна.

Руки поднимаются, но почти сразу опускаются – тело не слушается.

Плечи дрожат.

- Ну это удар, - хрипло. - Или порежь.

Ты любишь такое, Балерина. Давай. Нож в ящике.

Слова сыплются без сил. Володя и такое уже проходил. Кожей почувствовал этот шрам между шеей и плечом. Какой он специально ковырял, чтобы дольше не заживать. Чтобы остался.

Симон не двигается. Играет.

Смотрит несколько секунд, как на что-нибудь интересное.

Затем берет яблоко из тумбы.

Кусает. Медленно прожевывает. Глотает кусок.

Выдает:

- Не мечтай даже. Я тебя не буду трогать.

Ты же лицо Директории.

Должен быть хорошим, как песня.

Бумаги будешь подписывать. Своим шевченковым росчерком.

А я буду управлять.

Другим я не позволю. Только тебе, Гению.

Пауза.

Выбрасывает яблоко Володи на кровать.

Плечи Володи опускаются еще ниже.

Удара не будет. Крови тоже.

Хуже. Его оставляют целым. Проще, если бы болело.

Симон останавливается у двери.

Даже не оборачивается:

– Так лучше для всех. Я буду сверху. Собственно, как обычно.

Целый – означает доступный, контролируемый, маркированный. Не изуродован, не разорван, рукоположен в новую роль.

Володя чувствует, как под кожей что-то разворачивается. Стыд или облегчение, смешанное с горечью. Он садится повыше. Смотрит на руки. Один палец в чернилах.

На кровати листы лежат как свидетели: никаких изменений в мире не будет. Кроме того, что у него будет должность без власти.

Унижение, названное обязанностью и полномочиями.

За окном осенняя морось.

Симон останавливается у двери.

Из кармана вытаскивает ключ, нанизанный на средний палец.

Поворот головы через плечо – как привычка, не как прощание.

- Сделаешь все как надо -

тогда и будет тебе… счастье.

Пауза.

Взгляд скользит где-то выше плеча, как на пустое место за ним.

— А пока… готовь речь.

(Смеётся)

- А то вдруг не выберут.

(регит становится невыносимым).

Бросок головы - короткий, как знак "выполняй".

Дверь скрипит.

Володя не шелохнулся.

Фраза зависает в воздухе как приказ.

Как следует.

Счастье.

******

Дверь закрывается.

В комнате зависает тишина, только дождь стучит по крыше.

Воздух густой, неподвижный, как в закупоренной банке.

Володя стоит посреди мансарды.

Смотрит на кровать, на листы, на еще блестящие чернила.

Это те же речи, которые он писал сегодня утром — на собрание, на избрание, на новый этап.

Фразы о демократии, свободе, человеческом достоинстве.

Теперь они смотрятся смешно.

Всё уже решено.

Он лицо власти.

Которая и есть Симоном.

Пальцы берут верхний лист.

Избирательная речь.

Тонкий звук разрыва – как вдох.

Еще один.

Еще.

Чернила крошатся на пальцах.

Листы падают на пол, как перья из убитой птицы.

— Нахрен весь этот фарс…

Тишина растягивается.

Свет меркнет.

Руки зависают в воздухе, словно хотят что-то удержать, но уже поздно.

Комната опустеет.

Теперь она принадлежит не ему, а только что вышедшему.

И даже тишина дышит голосом Симона.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Едва ли не единственный раз в своих строках В. Винниченко говорил правду.

"Избирали Директорию два человека".

Именно поэтому в его воспоминаниях никакой конкретики о ходе заседания нет. В отличие от "евангелий" от Шаповала и еще трое участников событий.

[*Правда этими 2 он определяет себя и Шаповала, но это уже творческое видение. Володя и так был предельно честен]

## #36. Дорога

ПРОЛОГ. ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО

1901 - 1902 р.

Владеет 20-22 года.

Киев.

1. ПРИЕЗД. МАЙ 1901

Железнодорожный вокзал

Темное, дождливое утро. Выходной. Пусто. Пара, дым из угля. Молчаливая серая стена станции. Несколько нищих.

Поезд "Херсон - Киев".

Скрежет. Щелчки. Скрип. Стоп. Искры.

Глухой выдох. Тишина.

Уездный город Елисаветград остался далеко. Володя надеялся, что навсегда. Впереди новая жизнь.

Кожаный чемодан с металлическими углами, начищенный до блеска. Рубашки, пиджак, тетради, книги, метрика из гимназии, рукопись неотправленного рассказа. Модные ботинки.

******

Елисаветград

— Слава Богу, Володя, ты забросил свое рисование…им-пре-си-о-низм. Тьфу. Произносить стыдно. Может быть, из моего сына еще будет нормальный мужчина. Освобожу одну квартиру возле Владимирской. Будешь жить рядом с Университетом. Выучишся на юриста. Найдешь женщину. Останешься в Киеве. Люди будут уважать.

Отец-буржуа уже прикидывал, какой из трех киевских домов — сейчас под сдачу — подготовить для единственного наследника.

Да, чтобы женщину вселить. А там детишки посыпятся, все как положено. И жить за ренту и гонорар. Не прервется род Кирилла Васильевича Винниченко.

Но Володя отказался.

Только общежитие. Ближе к "пролетариату".

Маман перед отъездом устроила праздник в своем отеле. Пустила слезу.

Столы с белыми скатертями, шампанское, музыка, сводные братья из всех ее браков. С дамами и детьми.

Подсунула своему мальчику "на дорожку" лучшую из своих девушек. Молочную, несколько месяцев от родов, в веснушках, из какого-то близкого села, еще не потерту клиентами. Без заразы.

Володя усмехнулся. Он едет не по плоти, а по смыслу. Это продается гораздо дороже. И покупается тяжелее. Но от шлюхи не отказался, чего доброго пропадать. Взял побыстрее.

В Киеве он будет от всех прятать, что является сыном рантье и отельерки. Напротив будет играть крестьянского сына.

******

Университет Св. Владимира. Юридический факультет

В общежитии пахнет латынью и чужими амбициями.

Ребята чешутся. О социализме, земле, национализме, что бы то ни значило.

Володя о другом. Станет звездой на литературном олимпе.

Время есть.

Девки его любят. Найдет какую-нибудь. Или у другого заберет. Сделает так, что любая забудет, как ее зовут. Володя умеет. Недаром С. научил его, что все начинается с постели.

Длительные отношения сейчас не для него. Женщины. Много. Разные. А в голове только С. Володя его даже не видел.

Уже в дверях впихнул в чемодан тот самый острый театральный корсет, подарок от С. Кровавые следы по телу каждый раз. Володя ширится. Каркас возвести все труднее.

Холодные перекрестные спицы иглами впиваются в бока. Как сядешь – нельзя дышать. Как станешь – нельзя затянуть шпагат между ног.

Как заводит эти нижние веревки за крючки, всегда кончает. На внутренней стороне бедер, поближе к паху, есть следы, однако их не заметно по темной растительности его южной кожи. Несколько раз Володя даже сдирал корки. Чтобы упоминание о С. осталось на нем. Чтобы проводить пальцем по уплотненной линии меток от того, кого он не видел.

Чувства от таких завершений в разы сильнее, чем с любой женщиной. Без С. жизнь не имеет смысла.

Недавно, весной, Володя узнал, что С. тоже социалист. Это перевернуло его мир. В письме была строчка:

"В одной партии будем. Итого. Когда-то".

В слове партии высилась буква Т. Как крест и обещание.

Но это такое. Было и важнее:

"Ты гений. Не обращай внимания, что Чикаленко не оценил твои строки. Заметит тело. Найди его. Сделай, что он хочет. ВСЕ. Слышишь? Это твоя жизнь."

От этого руководства у Володи заныло под коленями.

2. ИЗДАТЕЛЬ, МАЙ 1902

Чикаленко каждый раз заходит и спрашивает редактора:

— Ну что, нашёл нового Шевченко?

Редактор пожимает плечами. Глухо.

В этот раз в углу парень. Жмурится.

Темные