Нерасказанное - Ritter Ka

Меня прошибло от вопроса. Это же из-за Максима. Думаю, боялась что полизу не туда.

Все равно как.

Она легла. Я вошел. Без лишнего. У нее снова все было.

Я двигался ровно, слушал ее. И вовремя вышел – не у нее.

Лежали рядом. Тесно. Я чуть не свалился с того диванчика.

– Увидимся еще, – сказал я.

- Да, - ответила.

V-III. РЕШЕНИЕ

Июль 1908 г.

Киевская квартира М. Славинского

Две недели не виделись. Она закрывала дела. Я думал: не удовлетворил.

Жара. Стук в дверь. Я голый, едва успел штаны натянуть.

Оля. Смотрит прямо.

– Можно?

Значит, я все сделал как следует.

Метнулся к шкафчику: вытащил гренадин. Но нужен был лед. Взял миску, пошел на первый этаж. Сейчас вернусь, и будет.

Принес лед.

Олюня уже в одних панталонах, щеки горят, бутылка откупорена, цмулила из горла.

Заявила:

– Сейчас будет высокое искусство. Пойдемте в ванную.

Я стянул штаны, она панталон. Прихватил стопки и бутылку. Миску Олюня торжественно несла сама.

– Буду рисовать Климта.

– А мне как холст выставить? – смотрю на льдину в ее руке.

- Садись.

На изразце. Голые. Сидим напротив.

Окно приоткрыто, горячий воздух колышет занавеску.

Отхлебнули.

Касается льдом, ведет вниз по груди.

Поднимаюсь, все тает и течет. Еще одна льдина ускользнула, лязгнула о кафель, растаяла в луже.

Смеется, пытается "рисовать" какие-то климтовские круги, но льдины скользят, моментально тают. Вода растекается.

Жопами в мокром. Пряди ее волосы липнут к щекам. Бутылка пуста.

- Олюня... ну хватит...Давай в постель. Как нормальные люди.

Она бросила льдину в миску, вся распахнутая, мокрая, счастливая. Улыбнулась и протянула мне руку.

В спальне. Я лег на спину:

– Теперь ты сверху.

Колебалось. Спиртное получилось.

Что-то ее грызло.

Наконец села на меня. Сначала скованно, потом расслабилась. Дальше ее накрыло.

Я дал ей упасть на грудь, успокоиться. После перевернул, вошел сверху. Должен был выйти вовремя.

Затем. Тишина. Закрыла лицо руками.

— Я… думала, тебе противно. Я нехорошо. У меня круглая попа, живот…

Снова вспомнил Николая:

— Женщина без сраки — как деревня без церкви.

Вздрогнула, разрыдалась мне на плечи. Пробило. По-польски:

— Jaka ja głupia… какая же я дура… кстати, если сойдемся, выучи мой язык.

Я гладил ее мокрые волосы. Языки я учу легко. Меня сжимало внутри. Впервые за годы я хотел именно женщину. Всю.

Она вытерла глаза, улеглась. А потом тихо:

– Скажи… ты человек. А тебе нормально, что я над тобой?

Я посмотрел. Смотрю ей в глаза и говорю:

— Человек главный не от того, как он совокупляется. Главное, чтобы держал все в своих руках.

Видел. Это сняло с нее камень.

******

Она должна была ехать. В Москву.

В университет.

Я это знал с самого начала.

Теперь понял, что уже прикипел.

Не смогу без этой белокурой головы. Смеющаяся и плача как хочет. Она мне нужна.

Сказал ей прямо:

– Как будем вместе, у меня других женщин не будет. И долгих походок.

Она внимательно посмотрела:

— Значит, будут короткие?

Промолчал.

Не хотел лгать.

******

вокзал. День ее отъезда.

Сказал:

– Я решил.

Еду в Москву. Буду у тебя. Хочешь, сойдемся сразу. Нет — будем просто встречаться, как здесь, в Киеве. Но я буду жить в одном городе с тобой.

Ее глаза блеснули так, что все слова стали лишними.

> МОНОГРАФИЯ. С. Петлюра после знакомства с А.Бильской едет за ней в Москву, теряя должности в Питере и Киеве. Переходит на разные работы (бухгалтера и страховщика). В Москве возглавляет укр. колонию (землячество).

О. Б. учится в университете.

ЭПИЛОГ. ЛЮБОВЬ

Сентябрь 1918г.

Константиновские войска. школа.

Б-р Л. Украинки, 25

Теперь Лицей Богуна.

Камера Симона – бывший кабинет.

Стол, шкафы. Столбы из книг.

Умывальник с трещиной. Стул. Тахта.

Строго.

Он переводил германскую военную инструкцию.

Вошла Оля. С сумкой.

Улыбнулась:

– Василий вернулся. Завез малышку. Чешскую она уже знает, на этот раз привыкнет быстрее.

Симон поднял голову. Тепло прокатилось грудью.

Оля начала разлагаться.

– От зайчиков. Мальчику Симону.

Дюжина груш, тяжелых, спелых. Поставила их на стол. Строкой. Они упорно не хотели стоять.

Катились.

- От Никиты. Сказал: выйдешь, будет целая коллекция. Булькающая. Ты любишь.

Симон не сдержал смеха:

- Вот дурак. Я столько не выпью.

Оля подала футляр.

– Это от Максима. Волнуется. Говорит, ходил к гетману. За тебя. И еще уйдет. Когда он вернется от своего кайзера.

Симон осторожно вскрыл. Новые очки на заказ. Его размер, диоптрия.

Положил на стол:

— Обними его за меня.

Вытащила последнее. Вязаные носки. Одна серая, другая начиналась тоже серой, но довязана синей. Кособоки. Петли кривые.

– Это мое. Не умею я. Но теплые.

Симона проникло. Повел рукой по синей нитке, как золотое шитье.

— Как они хороши…

Тишина. Оля выдохнула.

Начала рассказывать все, что слышала.

Темнело.

Оставалась на ночь. Ночи становились холоднее. Грубую еще не топили. Разве что у немцев. Симона держали отдельно от остальных политических. Без статьи.

Надо ложиться. Они не раздевались. Холодно.

– Болит? — спросил Симон.

Оля вздохнула. Как обычно перед окончанием лечения. Больше всего ей хотелось скрутиться баранкой и чтобы никто не трогал. Вместо этого вынуждена моститься здесь.

Симон прижался к стене боком. Оля рядом, лицом к нему. Тахта узкая. Одеяло казенное. Стеганая.

Уперлась лбом в его плечо.

Он поднимает руку и пододвигает женщину поближе. Тепло к теплу.

Больше ничего.

Удивительная тюрьма.

Без статьи. С Олей. Без теплого одеяла.

Перед сном он говорит:

— В следующий раз одень что-нибудь, что не жалко.

Оля сквозь усталость:

– Что? Снова?

Ничего не ответил. Только удержал ее поближе. Чтобы не упала с тахты.

## #32. Гетман

ПРОЛОГ. ЛЕВЫЕ

Сентябрь 1918 г.

Август был жаркий. Под Гетманом горела земля. Немцы после убийства Айхгорна смотрели на него как на временного.

Искали заменителя. Тот сидел за решеткой под немецким караулом, пил чай. Переводил военные книги на украинский.

Сыпал фронт Великой войны. Немцев избивали.

Ножи в спину. Разведка доносила: Шаповал и Винниченко готовят восстание. Болбочан ненадежен. Изменит.

Эти бешеные прикрывались лозунгом «обновления Кабинета», но действительно готовились к бою.

Шаповал обладал иммунитетом.

Павел дал слово Симону не трогать его и уничтожить все бумаги. Сделано. Никита чист, как хрусталь. У него подживала Петлюрова женщина.

Винниченко делал вид, что гетмана не существует. Этот "писателишка" ежедневно приходил к нему.

За Петлюру ни слова.

Требовал: кабинеты, портфели, землю крестьянам.

Позволял себе наглость.

"Украинское государство не может помогать оружием Деникину!".

Конченный социалист.

Павел уверен: Деникин – сила, надо выдавать все. Украинцев не считает людьми? Второстепенное.

Мерзкий Винниченко. Толкал каждый день: "Белая офицерня вас предаст".

Чушь. Павел же щедро насыпал белыми деньгами и оружием. Они дали слово офицера. Дворяне. Отечество. Такие не изменят.

В середине августа премьер Лизогуб уехал в Берлин. Без результата. Не заметили. Скоропадский решил: уедет сам. Держал это в тайне. Донцову не сказал. Министры узнали последними.

> ПРИМЕЧАНИЕ. После тюрьмы В.Винниченко часто бывал в резиденции. Это было дымовым занавесом для деятельности М. Шаповала.

I. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ИМПЕРИИ

2-17 сентября 1918 г.

Берлин (а также Потсдам, Кельн, Кассель, Киль, Спа, Ганновер и Эссен)

Парадные анфилады, камертон тишины перед обвалом. Оркестр играет, серебро блестит, в воздухе смешанный запах воска и перегоревшей истории.

Немцам нужен украинский хлеб. На их улицах пахло голодом. Первые