Нерасказанное - Ritter Ka

Бледно.

Вырвала.

Слезы текут.

Опирается на стену.

Совсем мало.

Дрожит.

IV-VII. НАСТОЯЩИЕ

Никита выдыхает, берет себя в руки.

— Наконец-то нормально познакомлюсь с вами, Pani Petlurowa.

– Давай на «ты», – поправляет она. — Твоя сангрия лучше всех бутылок Симона. Он пробует. А у тебя настоящее. Очень вкусно.

Никита расплылся. Ус подкрутил.

Потом внезапно посерьезнее:

– Слушай. Он говорил, ты все должен запомнить. Сегодня не готова?

Он наклоняется поближе:

– Завтра скажу. О Белой Церкви, о Жолнире, о деньгах. Пусть отвечает. Из-за тебя.

Оля кивает.

Никита наклонился поближе, глаза темные, как яма:

– Говори. Как этот придурок. Не атаман. Тело. Человек.

Оля вздохнула:

— Утром руки трясутся, когда не закурит. Плечи терпят от писанины. Спина потом болит. Ночью вздыхает, будто грызет себя. Укрываю его. Ибо вечно растрепается.

– Тебе болит? – Никита был серьезный.

– Больше, чем ему.

Он откинулся, выдохнул.

– Значит, настоящая. Хорошо.

Она наклонилась вперед, резко, глаза в глаза:

– А ты? Бросишь его?

Никита не отвел взгляда:

- Я с ним из семнадцати. Знает меня лучше родной мамки. Видели все друг о друге. Прошли через такое…. Тюрьма – это цветочки. Он упадет – меня не станет.

Оля медленно кивнула.

– Тогда верю.

Вошла Аленка.

Лицо белое, губы дрожат.

– Простите… – и исчезла.

Никита сплюнул, поставил бокал.

– Беременно. От меня. Симону говорил.

Умолк. Усы дернулись. Затем наклонился к Оле:

«Володя — чертов пёс. Твой муж наверху. Над ним. Всегда был и всегда будет».

(Володя — еб*ный кобель. Твой человек сверху. Над ним. Всегда был и будет.)

Губы Оли изогнулись:

– Он Pierdolony. (Преодоленный.) Wiem. (Я знаю.)

Тишина растянулась, густая и тяжелая.

Оля и Никита успешно познакомились.

ПРИМЕЧАНИЕ. Песня "Эй, соколы" (нач.19ст, комп. Мацей Каменский) стала народной в 3 языках: польск., укр. и словацкой. Ее пели в первую мировую и польско-русскую. войну 1920. Второе дыхание получила после фильма "Огнем и мечом" Е. Гоффмана, а третье после полн. вторжение в 2022 г.

ПРИМЕЧАНИЕ 2. М.Шаповал имел выдающиеся вокальные данные и выступал с гитарой и пением.

V. ВЛЮБЛЕННОСТЬ (СИМОН)

Саймон 29.

Масло 23.

V-I. Знакомство

Травень 1908 р.

Киев, Крещатик 15

Кафе "Семодени"

Мы с Максимом заходим. Шум, дым, звон. Он:

– Вот она. Смотри.

Присматриваюсь. Год думал: будет серая мышка. Ибо кому я надо. Но она хороша. Держу букет. Руки немного потеют. Протягиваю:

— Для вас.

И конфеты. Как школьник. Смешно: три года редакцией управляю, куча отделов, авторов, Франко, Грушевский. Все на мне. А тут заклинило.

Садимся. Максим целует Олю в щеки, в волосы. Повсюду, кроме губ. Переговариваются. Вижу: они могут триндеть часами.

Не слушаю их. В голове гудит вечное в редакции: где твоя? почему не знакомишь? когда дети?… Достали. Я давно не один. Четыре года. Но никому не скажешь.

Родители уверены, что я боюсь знакомиться. Смешно сейчас так и есть. Вот девочка. И я боюсь.

Любители Климта. Полчаса о "Золотой Адель". Знаю одного. Импрессионист. Гения-писателя. Климта не любит. Говорит: буржуазная пошлина.

Наконец-то Максим вспоминает, зачем это все.

– Ну, все получилось. Могу вдохнуть. Верю в вас обоих.

И еще с улыбкой:

– Теперь я еще и сват. Успешный.

Он встает. Кладет мне руку на плечо.

– Завтра возвращаюсь в Питер. Жить можете у меня. Олень, ты же через два месяца едешь.

Выходит. Значит, у нас с ним есть еще ночь. Прощальная. Но мы решили год назад. Просто дел было многовато.

Остаемся вдвоем. С Олей.

Смотрю на нее. Она по мне.

Мила. Кругленька.

Такие глаза черные. А самая белокурая. Оригинально.

Могло быть похуже.

Намного.

******

Луна прогулок. Крещатик, Ботсад, университетские дворики. Книги, музыка, политика, шутки.

С ней любопытно. Максим вкус на женщин. Кое-как не была бы ему подругой.

Мы договорились: не публично. Тиснулись бы где-нибудь вместе — и Володя бы приперся. Из-за границы.

Жить у Максима не захотела. Я остался там один. А она с подругой.

Мы не торопились. Но время шло. Ей несколько недель в Москву.

Между нами ничего не было.

Я сомневался в себе. Никогда в жизни не был с женщиной дольше месяца.

Эти четыре года любовницы были, но только по работе. Может быть, я ей не подойду.

V-II. ПЕРВЫЙ РАЗ

Конец июня 1908 г.

Киев, ул. Владимирская, 16

Частная гимназия Жеребцовой.

Две недели до ее отъезда. Надо что-нибудь решать. Ушел в ее гимназию.

Каникулы в день.

Коридоры пустые, пух и пыль.

Золотая София в окне.

Главная улица. Владимирская. Главная гимназия.

Симон, возможно, главная твоя женщина. Приложись.

Кабинет рисования. Оля под лампой над работами, волосы узлом, очки, тре глаза.

Осматриваю реквизит. Стулья. Столы. Диван в углу.

Уже купила билет, но год отработала.

— Подожди, я тетради проверяю, — не поднимает глаз.

– Хорошо. У меня вечер свободный.

Прыгаю на подоконник, закуриваю. В окно. Дым вьется.

Оля что-то подчеркивает, пальцем сдвигает очки. Хорошо.

Сползаю. Тихо. Она вся в тетрадях. Я подхожу со стороны, присаживаюсь. Еще ниже. На колени. Уже под столом.

— Госпожа учительница… — дую ей в колени. – Мне бы пересдать.

Видит мои глаза из-под стола. Рассмеялась.

Я знаю, что она не целомудренна. Она знает, что я знаю. Максим предупредил.

— Симон, ты нормальный? — прячет улыбку.

- Совершенно. Учу новую программу.

Подползаю поближе, беру ее руку под столом, целую.

Бедра. Ох, эти панталоны.

Целую выше колен.

Дальше нет.

Она хихикает, щекотно. Нащупывает мой затылок, тихо: «Ты сумасшедший». Я – да, немножко.

Отвлек.

Спектакль нужно делать правильно. Не как Володя. Старайся, Симон.

Встает. Сдвигает бумаги от края. Я поднимаюсь. Становлюсь рядом. Она поворачивается ко мне корпусом, глаза блестят.

– Ну? - спрашивает.

Говорю: "Теперь практическая работа".

Садится на край. Беру ее колени, раздвигаю. Юбка на ней, блузка тоже, даже пуговицы не расстегнуты. Иду пальцами под панталоны.

Смотрю на нее.

Закрыла глаза. Дышит тихо.

А потом как у всех.

Дыхание сбилось, щеки налились, губы прикусили, пальцы судорожно держат край стола. Я держу темп, не тороплюсь.

По ее телу волна - видно, сводит плечи, дрожат шея, ногти режут лак столешни. Она вся напряглась и вдруг выдохнула, прижимая колени к моей руке, я не остановился.

Смотрел, как это накрывает ее снова и снова. Несколько книг рухнуло на пол.

Утешилась.

Открывает глаза.

Смотрю на нее, а у меня самого уже все стоит, тянет в живот. Она наклоняется вперед:

— Симон… а что мы делали?

- То, что все, - бормочу. У меня есть план продолжения. Ближе подсовываюсь, рукой держу ее за талию.

Качает головой:

– Нет. Волна эта. Что это?

- То есть?

– Ну что это такое? Как называется?

Я повис. Вынырнул Николай со своими вечными шутками:

— Но ведь тебе хорошо?

Растерянно улыбается:

– Я не знала, что так бывает. И в книгах не пишут… Почему?

Я смотрю на нее:

— Потому что половина браков развалилась бы.

Мы оба взрываемся смехом.

Меня рвало изнутри, в голове одно: диванчик. Стоя у нее не получится. Она уже получила первый раз – второй так не будет. Надо время и пространство. Думал.

Она спрыгнула, уперлась в меня животом. Проверила, хочу ли ее. Хочу ли вообще женщину.

– А теперь настоящая пересдача.

Повела меня к диванчику. Села расстегнулась, распустила волосы.

— Симончик…