Ловкачи - Александр Дмитриевич Апраксин

Правда, оба представителя науки, невзирая на предупреждение инспектора Шельцера о двукратно сорвавшемся с уст нового клиента замечании относительно какой-то тревожной боли в груди, нашли его совершенно здоровым; но полис все-таки не мог быть сейчас же выдан.

– Почему же? – поинтересовался узнать Пузырев, которому не терпелось выехать с больным Григорием Павловичем Страстиным в Крым.

На вопрос этот инспектор Шельцер дал следующее вполне понятное объяснение:

– Мы здесь в Москве представляем только, так сказать, агентуру французской компании страхования жизни, резиденция которой в Париже, а управление для всей России – в Санкт-Петербурге. Теперь мы пошлем акт вашего медицинского осмотра в Петербург на утверждение, оттуда он будет переслан в Париж, и уже из Парижа вы получите подлинный полис.

– Но позвольте, – взмолился Пузырев. – Это может продлиться Бог весть сколько времени!

– В любом случае не более двух недель, – ответил господин Шельцер.

– А пока я связан по рукам и ногам? Я никуда из Москвы двинуться не могу?

– Напротив, вы свободны как ветер. Мы выдадим вам так называемое временное свидетельство, столь же действительное в случае какого-либо несчастия, как и самый полис.

– Я, стало быть, могу ехать в Крым? – спросил Пузырев.

– Куда вам заблагорассудится и куда только прикажете, туда мы вам и вышлем полис.

– Это прекрасно. Но вот еще вопрос: вы как-то говорили мне, что именная передаточная надпись на полисе может вызвать осложнения при получении страховой суммы в случае смерти застраховавшегося.

– То есть затруднения эти зависят не от нас, то есть не от общества «Урбэн», – пояснил инспектор, – а от тех формальностей, которые требуются подлежащими властями при засвидетельствовании этого получения.

– То есть какие же формальности именно нужны?

– Бывали случаи, что требовалось, например, утверждение в правах наследства.

– А как же лучше сделать?

– Лучше всего, Илья Максимович, и уж, конечно, совершенно бесспорным является полис с бланковою надписью застраховавшегося. Этой надписи совершенно достаточно, чтобы застрахованная сумма была выдана предъявителю полиса.

– Стало быть, на этом и порешим. Позвольте вам внести деньги за полугодие и получить это так называемое временное свидетельство.

Между тем в конторе все было кончено, заготовлено и Пузыреву оставалось только уплатить деньги да получить свое временное свидетельство.

Его поздравили с окончанием дела, и он уехал, во всяком случае еще более довольный, нежели те, с кем он простился.

Теперь ему уже незачем было оставаться в Москве. Подлинный полис ему перешлют, куда он укажет. С радостной вестью отправился он к своему больному.

Григорий Павлович Страстин в качестве больного такого рода недугом, при котором человек до последней минуты все еще живет надеждою и самообманом, ждал с нетерпением, когда наконец Пузырев объявит ему радостную весть об отъезде в Крым.

В последние же дни, вероятно благодаря уверенности в скором переселении на юг, Григорий Павлович чувствовал себя значительно лучше.

По крайней мере, он ободрился и повеселел, а теперь, при входе к нему Пузырева, глаза его искрились ярче, хотя и пылали, по мнению опытного наблюдателя, болезненным блеском.

– Ну что, Илья Максимович? – спросил он с плохо скрываемым любопытством. – Как ваши дела?

Он дышал тяжело, прерывисто. Но Пузырев с умыслом заметил ему, прежде чем ответить на вопрос:

– Вы сегодня, чтобы только не сглазить, слава Богу, выглядите молодцом. Видно, ночь поспокойнее провели?

– Да, я спал после ваших порошков, – ответил больной. – Хорошие порошки, успокоительные. Где вы их добыли?

– Знакомый доктор прописал. Ну, батенька Григорий Павлович, радуйтесь теперь. Все дела мои кончены, деньги на нашу дорогу мною получены, и завтра же мы с вами двинемся по Курской дороге.

– Илья Максимович! Да неужели? Боже, какое облегчение! Благодарю, благодарю вас!

– Не меня надо благодарить, – скромно ответил Пузырев, – а другого…

– Конечно, вы правы, но все-таки все сделано вами. Богач-благотворитель обо мне и не знал бы ничего без вашего участия. Итак, завтра мы отправляемся!

– Да, в три часа дня, с почтовым поездом. Он идет несколько дольше скорого, но вам и не совсем здорова была бы чересчур быстрая езда.

– Конечно, конечно.

Больной заволновался и, вставая с кресла, в котором проводил эти последние дни, как надежды вновь придали ему хоть немного силы, сказал:

– Надо укладываться.

– И не думайте! Все сделаю я сам. Вам совершенно лишне себя утомлять.

– Какой вы добрый! Брат родной не мог бы выказать более заботы, нежели вы. Чем и когда отслужу я вам это?

В последних словах Страстина вдруг зазвучало сомнение. Пузырев поспешил успокоить его.

– Полноте, пожалуйста! Случай приведет – и отблагодарите, да еще как.

Сам же он думал в это время про себя не без иронии: «Знал бы ты только, какую я от тебя благодарность жду, так сомнение скоро бы тебя оставило. Да к чему только тревожить тебя? Живи хоть последние недели, отсчитанные тебе здоровьем и судьбою, в покое и холе, бедняга!»

А вслух он спросил:

– Где ваше белье? Вы сидите в кресле и только приказывайте да присматривайте, как я буду ваш чемодан добром вашим упитывать. Вот в комоде мягкое белье, – продолжал он, доставая вещи. – Оно пойдет на дно чемодана; крахмальное же сверху.

Он подумал, что вряд ли в крахмальном встретится надобность.

– Затем сюда уложим вашу одежду. Что вы в дорогу хотите надеть?

– Я думаю так и ехать, в чем я сейчас, – ответил Страстин.

– И прекраснейшее дело! Стало быть, все остальное можно укладывать?

– Да, пожалуйста! Но, право, мне ужасно перед вами совестно.

– Это вы бросьте.

Он продолжал свое дело и по окончании его несколько раз переспросил, все ли и не забыто ли что? Потом он запер чемодан и присел.

– Хозяйке за квартиру я сейчас все уплачу. Вы же сегодня займитесь чем можете, почитайте хоть, если вам лучше и это вас не слишком утомляет…

– Я бы хотел проехаться по Москве. Так хочется до отъезда побывать в тех улицах, по которым я прежде, бывало, совсем здоровым бегал бодро и весело, – пояснил он свое желание.

– Холодновато сегодня.

– Я закутаюсь потеплее, притом дорогою не буду говорить.

– Хорошо. Только в таком случае я найму вам извозчичью карету…

– Что вы, что вы? Опять какой расход из-за моей прихоти! – испугался Страстин.

– Расход пустой, о котором и говорить не стоит, – остановил его Пузырев. – Через четверть часа у ворот вас будет ждать карета. Смотрите не простудитесь. Да не хотите ли, чтобы и я с вами поехал?

– Пожалуйста!

Интонация была не только искренняя, но в ней слышалась даже радость предложению. Явившееся было у Пузырева подозрение мигом исчезло: он уже не