Ловкачи - Александр Дмитриевич Апраксин

– Я тебя ни в чем и не виню, – успокоил его Огрызков, бывший и с ним, как со всеми знакомыми по пьяному делу, на ты.

– Без особых подробностей, – заговорил снова Савелов, – я должен сказать тебе, что посещение мое связано с интересами, даже с честью и со счастием женщины, которую ты знаешь и доверием которой ты пользуешься.

«Ну, так оно и есть!» – подумал Огрызков, все еще почему-то надеявшийся, что дело у Савелова к нему иное.

– Я убедился теперь, что Хмуров затеял с Зинаидой Николаевной чересчур опасную игру.

Огрызков чувствовал себя чрезвычайно неловко. Он боролся между любопытством и данным Мирковой обещанием, но, к чести его надо упомянуть, в конце концов последнее взяло верх, и он все-таки попробовал сказать:

– Все, что ты мог бы мне сообщить о Хмурове, конечно, одни только смутные слухи о каких-то его долгах или вообще пустяках, не играющих никакой роли в моих глазах, а еще того менее в глазах женщины, любящей так, как его любит Зинаида Николаевна.

Савелов попытался было перебить его, но Огрызков этого не допустил. Он продолжал:

– Извини, пожалуйста, я не договорил, кроме того, должен тебя предупредить, что Зинаида Николаевна напрямик вчера мне заявила, чтобы я и не думал и не осмеливался бы ей никогда, ни при каких условиях передавать то, что мне скажут о ее женихе.

– Но что же это, наконец? – воскликнул Савелов. – Она окружает себя какою-то каменною стеною. К ней правда не имеет доступа, она ходит с повязкою на глазах и предпочитает ринуться в пропасть, нежели узнать истину. Это ужасно!

– Говори что хочешь, – вздохнул Огрызков. – Это ее логика, и я, пожалуй, сам с нею вполне согласен.

– Ты согласен?

– Совершенно. Посуди сам: допусти только раз сомнению пробраться к тебе, и кончено с доверием, даже к предмету самой пламенной любви.

– Доверие! – почти вскрикнул Савелов. – Да посуди ты, напротив, сам, о доверии к кому идет речь?

– Как к кому? Он ее жених, он избранник ее сердца…

– Но он мерзавец!

– Может быть, в твоих глазах, но не в ее мнении, да и не в моем. Ты смотришь на него несколько пристрастно.

– Ему место на поселении…

– Уж и на поселении? Нет, друг, ты в самом деле увлекаешься.

– И не думаю. Хочешь тому доказательства, так слушай.

– Говори.

– Иван Александрович Хмуров, не поминая уж о том, что никогда не был помещиком Тамбовской губернии, давным-давно женат и, претендуя на вступление в новый брак, является двоеженцем…

– Не может быть!

– Я ручаюсь тебе за достоверность этого факта. Мало того, я могу указать тебе, где его законная жена и как ее зовут! – Ввиду молчания и оцепенения, в котором находился Огрызков, Степан Федорович продолжал: – Она в Тамбове, и зовут ее Ольгою Аркадьевною… Теперь ты что скажешь?

– Что сказать? Если это действительно так, то оно, конечно, ужасно…

– Вот видишь, – с каким-то торжеством ответил Савелов. – Оно ужасно, да; но ужаснее еще то, что Зинаида Николаевна, которой я счел долгом и, верь мне, бескорыстным долгом, открыть глаза, ответила мне оскорблением! Поверишь ли ты, что она прислала ко мне Кирилла Ивановича, своего управителя, с заявлением, чтобы я немедленно очистил ее квартиру…

Конечно, Огрызков должен был этому поверить, так как приказание накануне было отдано в его же присутствии.

– Но я не остановлюсь перед подобною ее необдуманностью, – продолжал Савелов…

– Конечно.

– Да, положение слишком серьезное, и мое личное самолюбие в данном случае должно уступить место нашей обязанности ее спасти…

– Но как?

– Господи, ты еще спрашиваешь?! Понятно, с какой целью я приехал к тебе. Ты у нее принят. Ты пользуешься ее полным доверием. Тебе одному и можно ей открыть глаза.

Но Огрызков с сомнением качал головою. Он сказал:

– Не знаешь ты ее. Едва я заикнусь в невыгодных выражениях о Хмурове, как она прикажет мне замолчать и выгонит меня из дома так же легко, как тебе она отказывает от квартиры.

– Да разве то, что ты должен ей передать, один только пустой слух? Разве это не факт, не доказательство его вопиющего обмана?

– И все-таки я не знаю, как к ней приступиться. Я никогда не решусь!

– Что за малодушие! Ты прости меня, пожалуйста, но твой долг, долг честного человека, предостеречь ее от преступления, задуманного этим негодяем. Допустим даже, что лично выразиться ты стесняешься. Напиши ей в таком случае. Ведь не можешь же ты допустить, чтобы она вышла замуж за заведомо женатого человека?

– Позволь, пожалуйста, – заметил после маленькой паузы Огрызков. – Ей я ничего не скажу и не напишу. Снова повторяю тебе: она и высказаться-то мне не даст до конца. У меня другая мысль.

– А именно?

– Я вполне согласен с тобою, что если дело действительно так, если Хмуров женат и хочет ее обмануть, то на нашей совести лежит сделать все, лишь бы обман этот не удался.

– Но говори – как, как? – нетерпеливо торопил его Савелов.

– Я считаю совершенно лишним до поры до времени тревожить ее, тем более что это может оказать на женщину в ее состоянии совсем обратное действие. Я предлагаю вот что: давай, сейчас вот при тебе, я пошлю Хмурову в Варшаву телеграмму. Я спрошу его прямо, чем объяснить этот слух. Если он замышляет обман и если только история с его первою женитьбою не сказка…

– Какая сказка? Помилуй!

– Ну, и прекрасно… Тогда ведь он сейчас же перепугается и себя выдаст.

– Это идея.

– Так давай составим депешу…

Огрызков волновался от радости, что придумал такой исход. Он и сам-то от себя не ожидал подобной сметливости. Он сел к письменному столу и написал несколько строк.

– Вот так, я думаю, – сказал он, читая вслух набросанную им депешу: «Варшава, „Европейская гостиница“, Хмурову. Прошел слух, что женат. Узнает невеста. Что делать? Огрызков».

– Прекрасно, – одобрил Савелов.

Огрызков позвонил и в его же присутствии, сейчас же приказал отправить телеграмму.

– Так будет лучше, – добавил он в гордости от своей находчивости. – В подобном деле надо много сдержанности и обдуманности, а ты сразу загорячился. Вот погоди, к вечеру же явится ответ, и я немедленно тебе его сообщу.

XVIII. Дела Пузырева

Пока с одной стороны волновались Савелов и Огрызков, с другой – продолжал свои хлопоты Илья Максимович Пузырев – главное действующее лицо описываемой истории.

Оказывалось, что застраховать себя, да еще в довольно значительной сумме, совсем уж не так-то легко.

Начать с того, что в обществе «Урбэн» существовало правило подвергать каждого страхующегося в более