Полковник Гуров. Компиляция (сборник) (СИ) - Леонов Николай Иванович

В течение остатка дня удалось опросить соседей Еременко, с кем он поддерживал приятельские отношения, сослуживцев, с которыми он когда-то ездил на пикники, на шашлыки и на другие загородные мероприятия. Две подруги его жены, его личный водитель, ландшафтный дизайнер, следивший за территорией его загородного дома. Даже мастер в салоне красоты, у которого Еременко постоянно стригся вот уже на протяжении трех лет. Все были опрошены под тем или иным предлогом. Никто о контактах погибшего полковника с семьей генерала Козинцева ничего не знал. Ни разговоров, ни упоминаний. Никто не опознал по фото Рубича. Никто, кроме водителя…

– И последнее. – Гуров уже заканчивал допрос водителя, невысокого парня с заметной проплешиной на темени. – Вам знакомо лицо вот этого человека?

Они сидели в его кабинете, куда Лев, позвонив в гараж, попросил подняться водителя. Парня звали Герберт, чего он явно стеснялся и просил, чтобы его звали просто Гера. Сейчас он смотрел на фотографию без всякого выражения. Гуров уже приготовился в очередной раз вздохнуть, развести руками, извиниться и отпустить свидетеля. День прошел неудачно. Столько опрошенных, такая зацепка, такая перспектива, и на тебе. Только косвенные сведения о знакомстве и поддерживаемых отношениях. Идти и прямо спрашивать вдову про Еременко? Придется и это сделать, но не сейчас.

– Да, – неожиданно сказал Гера, – знаю. Точнее, не знаю, а видел. Он с Владиславом Николаевичем разговаривал как-то.

– И ты запомнил его в лицо? С одного раза?

– Его велел запомнить Еременко. Ну, это уже потом, когда они поговорили. У него выражение лица странное. Вроде молодой мужчина, а по взгляду – старик стариком. Неприятные такие глаза. И еще, он улыбался, а глаза нет. Я стоял тогда у тротуара, в смысле, машина стояла, а я в ней сидел и видел, как Владислав Николаевич из подъезда вышел, а этот вроде как случайно с ним столкнулся. Они отошли в сторону и проговорили минут пятнадцать, наверное.

– Это было возле дома Еременко?

– Да, он утром выходил, а я его ждал.

– А как разговор протекал? Вспомни, Гера. Раздраженно или они, наоборот, обрадовались этой встрече?

– Не знаю, как описать. Если подумать, то… наверное, Еременко этого человека сначала не узнал, а тот ему что-то стал втолковывать. Еременко заинтересовался, и они отошли в сторону, чтобы не торчать посреди тротуара. Я еще удивился, чего они в машину не сядут? Потом Еременко покивал головой, и они разошлись.

– А о чем Еременко тебя предупреждал?

– Видел, говорит, этого человека? Вот запомни и старайся делать так, чтобы я с ним больше не встречался. Я, конечно, попытался выяснить, а в чем, мол, дело. Но Еременко только отмахнулся и велел ехать быстрее.

– Ладно. Теперь последний вопрос, а когда это было?

Гера почесал голову, нахмурился, нашел взглядом на стене календарь и стал что-то вычислять. Наконец соотнес свои расчеты с фактами и выложил Гурову, что встреча эта произошла где-то месяц назад. И для убедительности привел доказательства.

Гуров слушал и не верил своим ушам. Месяц назад Рубич был уже в Москве и вовсю общался со своими жертвами. С кем-то из них. И только через три недели он принял решение и осуществил убийство Еременко? Нет, не так, начал убивать виновников своей судьбы, Шамина, Еременко, прислал угрозу, но не осуществил убийство генерала Волжанова. С Волжановым понятно, его стали охранять. А вот почему Рубич не тронул Загладина?

Гуров отпустил Геру. Когда через пару часов вернулся Крячко и с досадой доложил, что при опросе его части свидетелей ничего узнать не удалось, Гуров показал ему исчерканный листок бумаги.

– Это что? – хмуро осведомился Станислав. – Схема карточных долгов? Покером балуешься?

– Это, Стас, схема моих рассуждений. Связь Рубича с некоторыми людьми, соотнесение его желания отомстить кое-кому из них и логического обоснования их виновности и невиновности. Смотри, это круг людей, которые имели отношение к той операции, в результате которой Рубич пропал. Из всей группы только Шамина можно с достаточной степенью логики обвинить в том, что он бросил Рубича. И еще одного человека, который отдал приказ все бросать и отступать.

– Хм, но все остальные только передавали этот приказ, и никто его не инициировал. Он ведь пришел из Москвы. А часть этих людей вообще не имели отношения даже к передаче приказа. Они, так сказать, присутствовали при его передаче.

– Правильно, Стас. Или Рубич ни хрена ничего не знает и напропалую всех обвиняет и пытается всех перестрелять, или прекрасно разобрался в той ситуации и делает вид, что готов стрелять всех, но… Но он упорно делает вид, что винит всех, особенно тех, кто не виноват, и очень старательно обходит того, кто передал этот приказ из Москвы.

– Он мог так и не узнать, что приказ срочно и любой ценой прекратить операцию передал Козинцев. Мы так и не поняли с тобой, Лев Иванович, а кто же приказал это сделать самому генералу, но и это неважно. Рубич мог не получить той информации, которую получили мы с тобой, у него просто не было такой возможности.

– Тут ты, Стас, прав, у Рубича нет такой возможности сейчас в Москве. Но мы не знаем, откуда и с какой информацией он сюда заявился. Получается, что он или ничего толком не знает, или знает все, но почему-то стреляет не тех, кого надо, а тех, кого на самом деле стоит обвинить, не замечает. Только вот Еременко, последний убитый им человек, поддерживал контакты с семьей Козинцева и после смерти генерала. Вот что нарисовано в моей схеме, Стас. И жи-ирный вопрос! А почему Рубич не убил Загладина?

Сергею Черненко повезло. Вообще-то ему повезло в жизни дважды. Сначала в Чечне, когда он наступил на «лепесток» и остался жив. Не в смысле, лепестка цветов, а в смысле, противопехотной мины «ПФМ‑1» «Лепесток». Он остался жив, потому что рядом оказались товарищи, которые попытались уменьшить потерю крови и вовремя сделали противошоковые уколы. Ступню ему оторвало начисто. Вместе с ботинком. Но здоровое сердце позволило выдержать путь до хирургического стола.

Потом приказ, награждение медалью, присвоение звание капитана и… увольнение. С правом ношения военной формы. Это как еще одно поощрение. А потом гражданская жизнь, которая не сулила ничего хорошего, несмотря на военную инвалидную пенсию. И тут Черненко повезло во второй раз. Сильно повезло.

Он шел, сильно припадая на изувеченную ногу, потому что дешевый протез был страшно неудобным. Да и привыкнуть к нему Сергей еще не успел. И тут он увидел ее. Она шла навстречу в летнем легком платье, которое разлеталось порывами ветерка при каждом девичьем шаге. И весь мир оглядывался на нее, и весь мир улыбался ей. Сергей сразу сник и вжал голову в плечи.

Бравому боевому офицеру оказалось не под силу такое испытание. Его первая школьная любовь, которой он добивался столько лет, из-за которой он и пошел служить в спецназ, ради которой он стал офицером, чтобы доказать, что он стоящий парень и… и вот она идет навстречу, а он снова никчемный, никому не нужный, да еще и инвалид. А она!

– Сережа? – Большие карие глаза, всегда такие выразительные, смотрели, как два горячих угля, смотрели в самое сердце. – Ты?! Где ты столько лет пропадал? Хромаешь? Ребята говорили, что ты чуть ли не в армию подался.

Он смотрел в глаза Вики, а в глубине души бурлило, полыхало. Там неистово горело прежнее чувство. Там было так больно, что боль во время ранения, боль после операции с ней была несравнима. Он видел обручальное кольцо на безымянном пальце ее правой руки. Красивое кольцо, с россыпью маленьких алмазов. Сам бы он такое ей купить не смог бы…

– Сережа, что с тобой, тебе плохо? – догадалась Вика, схватила его за рукав пиджака и потащила в сторону, на лавку.

– Ты замужем? – выдавил он наконец из себя, почувствовав хоть какое-то облегчение в ноге из-за того, что вовремя сел.

– А-а, ты про это? – Вика подняла руку и с умилением посмотрела на свое колечко. – Да, уже почти год. А ты что… – Глаза ее сделались удивленно-насмешливыми, а голос вдруг стал тихим, как шелест листьев на закате. – Ты все еще… любишь меня?