Полковник Гуров. Компиляция (сборник) (СИ) - Леонов Николай Иванович

– Скажите, гаспадина, а в ваш дом живут люди, которым нужно всякий старинный редкость? Я бы им продал и поехал лечить свой жена… – в порыве откровенности пояснил гастарбайтер.

На вопрос профессора, что это за редкость и сколько он за нее хочет, Мехмед ответил, что эта вещь постоянно с ним – он с ней никогда не расстается. И если они отойдут в более тихое место, то он покажет свою диковину. Зайдя в крохотную дворницкую бытовку, где хранились лопаты и метлы, гастарбайтер достал из-за пазухи выточенный из какого-то очень твердого дерева, напоминающего самшит, которое пахло какими-то ароматическими смолами, продолговатый футляр овальной формы. В длину он был сантиметров сорок.

Сняв очень плотно подогнанную крышку, Мехмед достал из футляра нечто наподобие свернутого в трубку куска толстой, серовато-желтоватой бумаги, исписанной иссиня-черными древнеегипетскими иероглифами. Лишь взглянув на папирус, Дорынов сразу же понял, что это и в самом деле редчайший раритет очень древних эпох, и стоить он может сумм, выражающихся в миллионах рублей. Но, с одной стороны, таких денег (хоть и был он человеком вовсе не бедным) профессор в тот момент выложить возможности не имел. А с другой – имелся такой этический вопрос, как происхождение этого раритета: откуда он взялся, кто им владел, не может ли он оказаться краденым?

Мехмед нехотя рассказал, что эту вещь перед поездкой в Москву ему дал его родной брат. Тот одно время примыкал к радикальным исламистам, хозяйничавшим в Ираке. Но когда ему стало ясно, что он – не более чем мелкая, разменная монета, удел которой – безвестно погибнуть за корыстные интересы главарей, брат Мехмеда во время одного из боев притворился убитым, а когда стемнело, поспешил скрыться и вернуться в родные края. Эту вещь еще в Ираке он выменял на автомат Калашникова советского производства, который нашел в одном из блиндажей, покинутых иракской армией. Как этот папирус попал в руки того человека, брат Мехмеда не знал. Но, учитывая то, сколько иракских музеев было разграблено исламистами, скорее всего, он был добыт именно таким путем.

Вернувшись домой, брат Мехмеда пробовал продать раритет своим местным торговцам, но тех эта вещь не заинтересовала. Лишь один из них посоветовал везти такую диковину в Москву, где она могла найти своего покупателя и достойную цену. Но сам брат Мехмеда ехать в российскую столицу побоялся, поскольку подозревал, что может находиться в базе данных российских спецслужб как член запрещенной в России организации и рискует быть задержанным ФСБ, поэтому отдал свой раритет Мехмеду, чтобы он отвез его в Москву.

– Ну, подумал я, подумал, да и решил: я же не себе его покупаю, а чтобы передать государству! – тягостно вздохнул профессор. – Ну, не купил бы я этот раритет, и ушел бы он за границу, как туда уходят тысячи других объектов культурного наследия – и нашего, и не нашего, чтобы там осесть в частных коллекциях, где он будет навечно похоронен. Ведь если такое случится, то возможностей изучить этот папирус ни у меня, ни у кого-то другого наверняка уже не будет.

– И за сколько же вы его приобрели? – поинтересовался Гуров.

– За двести тысяч рублей… – скромно произнес профессор. – Я как раз получил гонорар за свою новую монографию, изданную в Англии, ну и купил. Правда, Луизе пришлось остаться без норковой шубы. Она, конечно, обиделась, но… Упустить такую вещь я не мог. Еще только начав расшифровывать египетскую часть текста, я нашел там столько такого необычного, что это ставит под сомнение энное число уже устоявшихся исторических аксиом. Если этот папирус признать подлинником, то тогда десятки, а по всему миру, скорее всего, сотни историков, в том числе и с академическими титулами, окажутся у разбитого корыта. А все жаждут, условно говоря, стабильности, пусть и основанной на ложной информации…

На просьбу Льва перечислить всех, кто обращался к Дорынову с просьбой продать им раритет, тот назвал более десятка зарубежных, как частных лиц, так и организаций, одни из которых были чисто научными, а другие – весьма мутными шарашками, лишь имитирующими свою принадлежность к науке. В частности, он особо выделил базирующуюся в Женеве Международную гильдию независимых историков и прописанную в Сан-Франциско Ассоциацию исторического поиска. Из частных лиц Гурова очень заинтересовал некий профессор Мартинган, преподающий в одном из университетов Уэльса, «в миру» более известный как крупный спекулянт всевозможными раритетами. Кроме того, желали купить папирус проживающий в Италии американский аукционист Джузеппе Борзини и крупный бельгийский торговец антиквариатом Рене Дюппелен.

– Аркадий Тимофеевич, а каким образом все эти организации, все эти люди узнали о вашем раритете? – выслушав профессора, спросил Гуров.

– Так я, собственно, никогда и не делал тайны из его существования, – недоуменно повел головой Дорынов. – Самое первое сообщение я сделал через неделю после того, как его купил. Как раз проходил локальный симпозиум историографов, куда был приглашен и я. К этому времени египетская часть текста мною уже была во многом расшифрована, и я в своем выступлении счел возможным сослаться на приведенные там факты.

– А что за факты? – уточнил Лев.

– Ну, например, автор текста утверждал, что пирамиды были построены вовсе не египтянами, а атлантами, которым они служили чем-то вроде средства для связи. Одни пирамиды были информационными воротами в подземный мир нашей планеты, другие – в отдаленные участки Вселенной. Общаясь с разумом иных миров, жрецы атлантов получали нужные им знания. Фантастично? Согласен. Но ведь незнание нами тех или иных фактов, событий, явлений и свойств вовсе не означает, что непознанное нами – бред и чушь несусветная. Во времена тех же древних египтян подавляющему большинству тогдашних ученых идея атомарного строения вещества, надо думать, могла показаться диким бредом. Но это же не означает, что в те времена данный факт не соответствовал действительности? То-то же!

– И как же ваши коллеги восприняли это сообщение? – спросил Гуров, заранее предугадывая ответ.

– А-а… Подняли на смех, – махнул рукой Дорынов. – Я выступал одним из первых, и поэтому почти каждый из тех, кто выступал после, я так понимаю, видел в своей порции желчи некий ритуал «защиты чистой науки» от «экстремизма», каковой увидели в моем лице. Уже в конце симпозиума мне удалось выбить всего тридцать секунд для реплики. Я сказал, что если бы когда-то победили «ревнители чистой науки» в лице Парижской академии наук, запретившей даже рассматривать информацию о камнях, падающих с неба, ибо такого, по их мнению, вообще быть не могло, то человечество до сих пор не смогло бы подняться в космос. Знаете, для многих это стало холодным душем. Правда, о моем выступлении рискнули написать всего два или три околонаучных издания. Но уже через несколько дней начались звонки и пошли предложения о продаже…

– Скажите, а сам папирус и его содержание в качестве чего мог бы заинтересовать тех, кто пытался его купить – просто как некая диковина или как источник информации? – задал очередной вопрос Лев.

По мнению профессора, раритет мог оказаться в роли и того и другого – и как занятный артефакт, и как источник информации. Но вот только расшифровать даже его египетскую часть смог бы далеко не всякий, не говоря уже о той, которую Дорынов приписал атлантам. Только сейчас, уже когда папирус был похищен, ему вдруг пришла идея ключа к расшифровке «атлантского» текста. Но и в древнеегипетском имелось немало совершенно невероятного.

– Как мне уже удалось понять из египетской части, автор текста обладал определенными способностями к прорицательству, и некоторую часть своего «эссе» он посвятил России. Общий смысл сказанного им таков: страна, которая раскинулась на берегах северной сестры великого Нила, уже однажды спасшая мир от мрака дикости и хаоса, в далеком будущем спасет его вновь. Мир, заблудившийся в массовом помрачении рассудка, пойдет за ней и спасется от неминуемой гибели. Я и об этом говорил на симпозиуме. Но на меня тут же навесили ярлык «шовиниста», «квасного патриота», а кое-кто обвинил даже в мракобесии.