В России жить не запретишь - Сергей Донской

– Ты кто?

Бондарь молчал. То, что он испытывал, не имело ничего общего с ненавистью, яростью, гневом. Все чувства, все эмоции словно заморозили, отключили, удалили заодно с нервами. Вместо Бондаря остался некий бездушный агрегат, которому не были известны обычные человеческие переживания. Кавказцы по-своему истолковали это ледяное спокойствие, приняли его за паралич, вызванный ужасом.

– Ну, заходи, коли пришел, – предложил подпирающий стенку парень.

– Гостем будешь, – поддакнул второй, прикрывая подолом футболки свой медленно опадающий член.

Бондарь глядел не на них. Его зрачки были направлены на Алису, лежащую на кровати. Она была вся на виду, беззащитная, раздавленная, сломленная. Неужели она мертва, неужели он ее не уберег? Что станет нашептывать совесть по ночам? Как же теперь жить дальше? Бессмысленные вопросы. Бондарь перевел взгляд на ухмыляющихся чеченцев. На самом деле он всегда знал, как и для чего жить в этом мире. Чтобы уничтожать разную нечисть, раз у господа бога до нее руки не доходят. Если не всю, то хотя бы ту, которая находится в поле зрения. Ту, до которой можно добраться.

– Он не хочет быть нашим гостем, – сказал Ильяс Марату.

Тот кивнул, не спуская глаз с незнакомца. Выглядел он совершенно неопасным, вялым, заторможенным. Парни даже успели подумать, что ступор вызван обычным для русских состоянием похмелья, но больше ни одной связной мысли в их головах не промелькнуло.

Незнакомец скользнул к столу, вскинул его перед собой и ринулся вперед. Впрочем, слово «ринулся» никоим образом не выражало истинную суть произошедшего. Ильясу показалось, что стол перенесся из одного конца номера в другой сам по себе, мгновенно, чудесным образом. Он не успел услышать звон разбившегося графина, соскользнувшего с волшебного стола, он не успел нажать на спусковой крючок, он вообще ничего не успел. Просто днище стола заслонило собой весь мир, а одна из его ножек увиделась Ильясу несколько отчетливее других, потому что именно она врезалась в переносицу между его выпученными глазами. Получив черепно-мозговую травму почти идеально квадратной формы, чеченец умер там, где стоял, голоногий, недоумевающий, потрясенный. Издав сдавленный возглас, Марат сиганул через пустую кровать, намереваясь выпрыгнуть в открытое окно. После увиденного у него даже мысли не возникло о том, чтобы оказать незнакомцу сопротивление. Ни с оружием в руках, ни без такового. Он просто хотел спрыгнуть вниз, на газон или даже прямо на тротуар, а там будь что будет. Поломанные ноги – не самое страшное, что может произойти с человеком. Поломанные ноги, в сущности, пустяк. Куда хуже, если… Неведомая сила перехватила Марата на подоконнике за мгновение до прыжка. Отчаянно трепыхающийся, скулящий, брыкающийся, он был возвращен обратно и, получив две ошеломляющие зуботычины, повалился на пол, причитая:

– Я вообще не трогал эту Алису. Я даже не знаю, как ее зовут.

– Я тоже не знаю, как тебя зовут, – сказал незнакомец, извлекая нож. – Не знаю и не хочу знать.

– Не режь меня, – попросил Марат. – Зачем меня убивать? – Его челюсти сводили судороги, но он ни разу не клацнул зубами, чтобы не раздражать страшного человека с ножом. – Меня убивать незачем.

– А ее? – кивок в сторону бездыханной Алисы.

– Никто ее не собирался убивать, клянусь мамой. И обижать тоже никто не собирался. Мы просто хотели попугать ее немного. Вернее, Ильяс хотел. – Кивнув на труп напарника, Марат злобно добавил: – Я пытался его остановить, но он стал угрожать мне пистолетом. Прямо ваххабит какой-то. Отморозок.

– Закрой рот, – велел незнакомец, набросив на тело девушки покрывало.

– Я закрою, но сначала хочу сообщить что-то важное. – Марат заискивающе улыбнулся. – Денег у меня, конечно, маловато, всего пятьсот баксов. Но у меня еще тачка есть, хорошая тачка, растаможенная.

– Пожалуй, машина мне ни к чему, – сказал незнакомец после краткого раздумья. – В Ростов легко добраться автобусом.

– Каким автобусом? – захлопал глазами Марат. – Рейсовым, да?

Он понимал, что несет полную околесицу, но ничего не мог с собой поделать. Ему было страшно. Но еще страшнее стало после того, как незнакомец наградил его улыбкой и признался:

– Любым автобусом. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения после того, что вы сотворили с моей девушкой.

– Мы ничего не сотворили, клянусь Аллахом. – Неожиданно для себя гордый чеченский юноша заговорил тоненьким плаксивым голоском, впервые прорезавшимся в раннем детстве. – Ильяс виноват, не я! – Палец, которым Марат указал на труп своего напарника, оставался скрюченным, и распрямить его никак не удавалось. В желудке творилось что-то невообразимое, кишки непроизвольно ворочались, как черви в банке, издавая протяжные жалобные звуки. – Не я, – причитал Марат в унисон. – Я ни в чем не виноват… ни в чем… совсем…

Незнакомец, зрачки которого сделались такими огромными, что почти заполнили собой всю радужную оболочку глаз, никак не отреагировал на эту сбивчивую речь. Подождал, пока она закончится и спросил:

– Тебе ведь ужасно хочется пожить подольше, верно? Что ж, считай, что твое желание исполнилось.

– Как? – спросил Марат.

Вернее, собирался спросить. Нож противника дважды перечеркнул его живот, после чего Марат превратился в безвольную куклу. Все, на что он был способен, это поддерживать обеими руками вываливающиеся внутренности. Комната закружилась, закачалась, наполняясь канализационными запахами и звуками.

– Теперь живи, – сказал незнакомец, направляясь к выходу. – Минут пять у тебя есть. Желаю тебе провести их в полном сознании.

Дверь гостиничного номера захлопнулась. Перед угасающим взором Марата распахнулась совсем другая дверь, последняя. На ней не было никаких опознавательных надписей, но и без того было ясно, что таит в себе бездонный мрак за порогом. И не нашлось никого, кто взялся бы утешать или сопровождать уходящего в темноту Марата. Ни по одну сторону двери, ни по другую.

Добравшись до своего кабинета, Воротюк снял генеральскую фуражку с высокой, по-вермахтовски выгнутой тульей и сокрушенно уставился на лопнувший козырек. Брезгливо оглядел изгаженный китель, швырнул его в шкаф, бросил туда же фуражку. Эти контрактники, пикетирующие вход в штаб, совсем озверели, подумал он, занимая место за столом. Даже взвод здоровенных десантников, прокладывавших генералу путь сквозь бушующую толпу, не смог уберечь его от неприятных инцидентов. Испорченная фуражка – это раз. Загустевший плевок на левом погоне, напоминающий полуразложившегося слизняка, – это два. Наконец, довольно болезненный удар в левую грудину, ощущавшийся даже теперь, когда успокоившийся Воротюк присосался к затребованному стакану чая с лимоном. Лицо ударившего его типа совершенно вылетело из памяти, зато его глаза запомнились генералу прекрасно. Вроде бы нормальные, серо-голубые, но все равно какие-то нечеловеческие. Словно с диким зверем нос к носу столкнулся. С хищником, взмахнувшим когтистой лапой. Больно… Поморщившись, Воротюк расстегнул рубаху и внимательно оглядел пострадавший бок. Ничего страшного, если не считать багрового пятна, расплывшегося под левым соском. Безобразие. Завтра утром нужно вызвать роту ВВД и разогнать всю эту бунтующую шваль к чертовой матери. Нет, сегодня же. Но сначала придется дать интервью журналюге из «Московского комсомольца», дожидающемуся в приемной. Обстоятельное, взвешенное интервью, из которого общественность узнает, что требования горе-вояк просто смехотворны. В округе лишних денег нет и не предвидится. Как только появятся, так сразу и будут выплачены контрактникам. В полном объеме. Или хотя бы частично. Да, лучше частично, решил Воротюк, приведя себя в порядок и распорядившись пригласить в кабинет столичного журналиста.

Это был прилизанный и гладкий, как заматеревший колобок, мужчина, поспешивший выложить на стол сразу два диктофона, один меньше другого.

– В какой говорить? – осведомился Воротюк, недовольно поводя носом из стороны в сторону.

– Без разницы, – заверил его журналист. – Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте.

– Как в прокуратуре, хе-хе?

– У прокуратуры, хе-хе, свои дела, а у нас, хе-хе, свои… Итак, вопрос первый. Неужели СКВО обнищал настолько, что не в состоянии выплатить деньги сотне контрактников?

– А ты знаешь, какая сумма долга на сегодняшний день набежала? – гаркнул Воротюк. – От девяноста до ста двадцати тысяч рублей на каждого человека. И что же, я их родить должен, по– твоему? Банк ограбить? Свой именной золотой пистолет с молотка продать?

– Насколько мне известно, округу было выделено достаточно средств, чтобы…

– Ему известно! – саркастически перебил Воротюк журналиста. – А теперь ты на мой вопрос ответь, коли такой умный. Можно ли родину-мать за горло брать, свои шкурные интересы отстаивая? Что это за мода такая пошла – чуть что: сразу бастовать? Мы тут в штабе в бирюльки играемся, что ли? – Генеральский голос задрожал от негодования. – Этим иудам продажным было ясно сказано, что свои тридцать сребреников пусть получают по месту службы, в Гудермесе или Шали. Вместо этого они торчат тут и мешают нормальной работе. Ты хоть представляешь себе, дорогой, сколько у меня разных проблем, помимо разборок со всякой голытьбой?