Правитель страны Даурия - Богдан Сушинский

Майору не нужно было объяснять, о ком идет речь. Он знал, в эти дни в Тайларе полуинкогнито находится генерал Судзуки. И все же затребовал письменное распоряжение о выводе террористки за пределы тюрьмы. Однако Имоти оказался готовым к этому. Он извлек из кармана штабной бланк с небрежно начертанными на нем иероглифами и, прежде чем начальник тюрьмы успел прочесть их, гаркнул:

– Я приказал принести заключенной халат, господин майор! Поэтому советую поторопиться!

Пока майор занимался поисками пристойной одежды, Имоти вернулся в камеру и был удивлен состоянием подследственной. Лукина уже выглядела довольно спокойной, словно сообщение о предстоящей казни вообще не произвело на неё никакого впечатления.

– Вы – мужественная женщина, – не удержался он.

Террористка иронично ухмыльнулась и, немного помолчав, вполголоса процедила:

– Таких женщин не расстреливают, господин подполковник, ни в одной контрразведке мира.

– Мне импонирует ваша самоуверенность. Но хотелось бы знать, чем она подкреплена.

– Неужели непонятно?

– Не пытайтесь убедить меня, что только вашей верой в свою неотразимость.

– Такие понятия, как «роль», «легенда», для вас, надеюсь, не новинка? – ехидно процедила Лукина, и подполковник уловил, насколько ей не хотелось упоминать о них. Потому, что нельзя было выходить из этой роли, из легенды.

– Мне уже многое в этом мире не в новость, госпожа Лукина. Время от времени сие навевает грустные мысли.

45

Атаман дочитал русскую эмигрантскую газету, недавно доставленную в Маньчжурию какими-то окольными путями из Стамбула, и с презрением отшвырнул её.

Только что он прочел статью о том, как где-то на Одере фюрер планирует создание оборонной линии под кодовым названием «Восточный вал», и рассвирепел: «Какой еще «Восточный вал» на Одере, в соболях-алмазах?! Восточные валы нужно было создавать здесь, на востоке России. Договориться с японцами да перебросить сюда хотя бы два-три отборных полка да сотни две хорошо обученных парашютистов!..».

«Ни хрена германцам теперь не поможет», – метался по своему штабному кабинету Семёнов. – «Никакие «валы», никакие «альпийские крепости». Теперь их зажали со всех сторон, а союзники разбегаются, как попавшее под облаву мелкое ворье. Иметь такую вымуштрованную армию, владеть такой мощной идеологией, забить танковые поля и летное поднебесье такой техникой – и все это так бездарно проср!.. На подобное способен только фюрер».

– Только фюрер был способен на подобный провал. Позор! – взревел в голос атаман, с такой решительностью подходя к окну, словно намеревался выброситься из него. – Как только он мог прийти к власти, – эта австрияцкая мразь, этот бесталанный ефрейторишко?!

Выдержав паузу, обессиленно, словно актер после «гамлетовского» монолога, главком опустил голову и страдальчески пробормотал:

– Но ведь пришел же он каким-то образом к этой самой власти! Добился, сумел, удержался! А ты, энерал-казак – нет! Наверное, потому и не смог, что слишком быстро потерял волю к победе, жажду её.

Теперь генерал-атаман прекрасно понимал: запах крови, настоянный на поту победы, – вот что ведет в эти дни красных! Вот что движет ими! Тем более, между ними и англо-американцами началась гонка за самый вожделенный приз войны – рейхсканцелярию фюрера, рейхстаг, центр Берлина.

И Сталин не уступит. О, нет, неистовый кавказец не сдастся. Он поставит под ружье все, что способно оставаться в строю. Всех славян в окопах сгноит, поскольку для него они такое же пушечное мясо, каковым для корсиканца Наполеона были французы[64]. И пока японцы по-прежнему будут трусливо прятаться за маньчжурскими холмами, Кровавый Коба погонит на Западный фронт всех годных к службе сибиряков и дальневосточников.

Остановившись подле окна, за которым суетился заплеванный, немыслимо опостылевший маньчжурский городишко, атаман изрыгал такие ругательства, что стены его штаба содрогались от ненависти и душевного бреда.

Полковнику Родзаевскому пришлось трижды натужно прокашливаться, прежде чем атаман пришел в себя и обратил на него внимание.

– Чего тебе, фашист, твою мать?! – проворчал он, исподлобья глядя на Нижегородского Фюрера.

Это матерщинное прозвище Семёнов уже не раз преподносил в виде полуиздевательской шутки, однако Родзаевский всегда воспринимал её с покорностью придворного шута, принимающего даже пинки своего повелителя как благодеяние.

– Поступило сообщение из-за границы, – напомнил о себе полковник.

– Из-за какой такой границы? – мрачно спросил атаман, усаживаясь за свой широченный ореховый стол, на правом конце которого всегда лежала шашка, а на левом – пистолет. И не потому, что Семёнов постоянно опасался покушения, а потому, что чтил оружие в качестве символов своей власти.

– Из-за советской, естественно.

– Не советской, а русской, в соболях-алмазах! – жестко поправил его атаман.

В последние дни отношения полковника и главкома резко ухудшились. Они и раньше были натянутыми, поскольку ни идей фашистских атаман не желал признавать, ни уж тем более – полковника Родзаевского в образе мессии. Семёнов всегда подозревал, что тот тайно готовит переворот в его «Маньчжурской Даурии», решив, что именно он должен стать во главе армии, так же, как и армия должна стать под знамена русского фашизма.

Теперь Родзаевский, понятное дело, приутих. Но в сорок первом, когда германцы подступали к Москве, он определенно мнил себя в роли кремлевского дуче. А как полковник жал тогда на атамана, добиваясь чина генерал-майора; как болезненно ощущал, что в Кремль он может попасть только во главе хоть какого-нибудь войска. Пусть даже после германского обоза.

Однако главком всегда прекрасно понимал степень опасности, грозящей ему из-за «фашизации белоказачества», к которой Нижегородский Фюрер так стремился.

– Увы, пока что – советской, господин генерал-лейтенант, – напомнил теперь полковник не столько с иронией, сколько с явным упреком.

– Так, пойди и отбей её! – огрызнулся Семёнов. – Ты ведь у нас теперь «великий фюрер Всея России». Вон, сразу два бездаря, Гитлер и Муссолини, – сунулись к Волге, а теперь, – продырявил он пальцем эмигрантскую газетенку, – в панике окапываются на Одере и где-то там, за Неаполем.

– Я неплохо информирован о положении дел в Европе, господин генерал-лейтенант.

– А если неплохо, тогда говори, что хотел.

Прежде чем изложить то, с чем пришел к главнокомандующему, полковник мстительно осклабился.

– Только что пришла весть от лазутчика, который сообщает, что все диверсанты поручика Живалова действительно погибли, а сам он раненым попал в руки красных.

– Однажды вы уже сообщали о гибели всей группы, включая командира.

– Вы правы, господин генерал: несколько дней назад у нас уже имелись сведения, что все погибли, но тогда это были непроверенные предположения. К тому же неизвестной оставалась судьба самого поручика Живалова.

Семёнов оставил в покое газетенку и молча, свирепо уставился на Нижегородского Фюрера.

– А что теперь вы знаете о поручике?! Что он ранен и попал в плен? Как это произошло, при каких обстоятельствах?

– Подробностей мы, возможно, так никогда и не узнаем, господин главнокомандующий. Но и того, что нам уже известно, вполне достаточно.

– Вся группа погибла, а сам поручик подался к чекистам – так следует понимать?

– Собственно, у нас нет оснований утверждать, что поручик сам сдался красным.

– Теперь у нас основания какие угодно, полковник! Сколько ж они там продержались, за границей, диверсанты ваши хреновы?

– Собственно в России – всего три дня. Несколько попыток перехода границы из Маньчжурии оказались неудачными, и пришлось переправлять наших стрелков через Монголию. Ранее вместе с группой Курбатова мы потеряли лучшего нашего проводника – поручика Радчука. Теперь в запасе ни одной надежной пограничной тропы.

Атаман подошел к шкафчику, извлек из него бутылку коньяка и две рюмки, однако так и застыл с ними в руках, словно не мог понять назначения этих предметов или же не решался отведать содержимого.

– Группу маньчжурских стрелков Курбатова мы не потеряли, полковник, – сухо произнес он.

– Но если исходить из потерь личного состава и перехода двух ведущих диверсантов на сторону немцев…

– Никто не смеет считать, что рейд Легионера – наша очередная неудача. Не по справедливости это, – исподлобья взглянул атаман на Нижегородского Фюрера, как бы прицениваясь: достоин тот рюмки напитка из атаманских запасов или нет.

– И все же лучшего проводника мы потеряли, – упрямо проворчал полковник, наблюдая за тем, как Семёнов ставит на стол бутылку, усаживается за него и жестом приглашает занять кресло напротив.

– Неужели всего три дня?! – недоверчиво покачал головой атаман, наполняя рюмки и считая вопрос о значимости рейда Курбатова закрытым.