Золотая чума - Алексей Баскаков

Впереди он увидел девушку с огненно-рыжими волосами. Мельников рефлекторно рванулся следом и чуть не крикнул: «Марина!» Конечно, это не она и никак не могла быть ею. Но как похожа! Когда-то Марина так же легко и беззаботно ходила по выжженным солнцем улочкам африканского города. Только солнце было совсем другое. Бешеное. От которого ей приходилось прятать лицо под разными кремами. Она стеснялась этой своей, как она говорила, боевой раскраски племени апачей. И долго и старательно смывала ее. А последний раз он видел ее, когда его вертолет поднимался в бескрайнее синее небо. Она стояла внизу, запрокинув голову, откинув назад свои огненные волосы. И он, взлетев, мечтал, как увидит ее вновь… Вот так — увидишь какую-нибудь незнакомку — и снова вспоминаешь о Марине. О той женщине, что вроде живет на этой земле и одновременно пребывает в каком-то ином мире…

Мельников подошел к нужному ему дому. Пора было отставить праздные мысли. Дом был из так называемых сталинских, построенных для улучшения жилищного положения наших граждан. В нем осталось многое от предыдущего стиля — конструктивизма, когда жилые дома зачем-то всячески пытались приблизить по внешнему виду к фабричным корпусам. Вот и здесь было то же — серые стены, резкие очертания и никаких тебе гербов, щитов, знамен и прочего, что потом назвали архитектурными излишествами.

В город трех революций Мельников попал вот каким образом. Капитан Мильке, несмотря на то что выглядел тюфяком, оказался очень ценным кадром. Когда, вернувшись от Чигиря, Мельников попросил раскопать всех, кто в тридцать седьмом занимался делами людей, связанных с геологией, тот принес большой и подробный список. Сначала казалось — эту бумагу можно просто спустить в сортир, потому как поднимать дела и вникать в протоколы допросов времени не было. Но вдруг Мельников среди тех, кто вел дела геологов, увидел знакомую фамилию. Да, это был тот самый Еляков, с которым ему доводилось сталкиваться во время войны по делу казанской «Черной кошки». Капитан хорошо знал этого человека. Еляков был не из тех, кто на пустом месте сочинял липовые заговоры. Скорее уж наоборот. Недаром ведь тогда его бросили на «Черную кошку», преступную организацию, которой более всего соответствовало американское слово «мафия».

Поэтому-то Мельников и вылетел из Магадана и двенадцать часов наслаждался услугами Аэрофлота — с его минеральной водой и мумифицированными цыплятами. А потом, едва забежав к начальству на Лубянку, помчался на Ленинградский вокзал, на «Красную стрелу». И вот теперь он поднимался по лестнице, выложенной камнем, напоминающим своей фактурой твердокопченую колбасу. Что у не успевшего перекусить капитана вызывало, как у собаки Павлова, обильное слюноотделение. Он поднялся на третий этаж и надавил на хороший добротный звонок на столь же добротной двери. Дверь тут же распахнулась — и перед капитаном предстал полковник в отставке Еляков. Когда они последний раз виделись — он носил звание майора и был на тринадцать лет моложе. Но и сейчас гебист-пенсионер выглядел на все сто. Крепкий, как гриб боровик, без единой сединки в черных волосах.

— Ну привет, Серега. Проходи. Сколько лет не виделись.

Мельников шагнул в прихожую и слегка обомлел. Показалось — он попал в какой-нибудь из бесчисленных питерских музеев. Вся мебель вокруг не говорила, а скорее кричала о том, что она произведена не в нашем веке. Отовсюду на капитана смотрели всякие загогулины красного дерева, разная там резьба и прочие предметы буржуазной роскоши. В углу обширной прихожей стоял буфет, напоминающий своим видом небольшой европейский замок.

— Это да…

— Удивляешься? А что тут такого? Народ — дурак пошел. В продажу поступили новые мебельные гарнитуры. Фанера фанерой… Так люди от большого ума их покупают, — а старую мебель выкидывают на помойку. Я подбираю, реставрирую. А ведь лет через двадцать эти люди волосы будут на себе рвать. Это ж произведения искусства! Ладно, проходи в гостиную.

Гостиная, понятно, тоже была обставлена со вкусом. Такую обстановку Мельникову приходилось видеть в квартирах профессоров, члены семей которых благополучно избежали всех развеселых моментов двадцатого века. Все было старинное — письменный стол, кресла и кушетка. Слева располагался книжный шкаф, забитый под завязку. Кроме соответствующих такой обстановке старых книг в золоченых переплетах, в шкафу и вокруг него теснились издания совершенно разного вида. Книги, впрочем, наблюдались везде. Оно и понятно. Константин Георгиевич Еляков, выйдя в отставку, трудился то ли научным, то ли художественным консультантом. Ну а ученому, понятное дело, книги нужны.

Мельников прошел в гостиную и устроился в уютном дореволюционном кресле.

— Серега, ты что хочешь?

— Жрать, — честно сказал капитан. — Сутки ничего съестного во рту не было.

— А ты нашу питерскую корюшку ешь?

— Да я сейчас что угодно съем. Давайте вашу корюшку.

Еляков поставил перед ним на маленький столик огромное блюдо жареной рыбы.

— Только вчера купил. У нас тут прямо за домом рыбаки продают. А пить что будешь?

— А что есть?

— У меня, Сережа, есть все. Мы, писатели… — сказал Еляков с некоторой иронией.

Мельников, конечно, знал, что Еляков теперь являлся членом Союза советских письменников. Но это ничего не значило. Сталинские соколы, выйдя в отставку, оказывались на самых неожиданных местах. Один его старый знакомый, к примеру, трудился администратором Большого театра. Он не удержался, чтобы не уточнить:

— А что вы пишете?

— Я? Да я ж пошутил. Я, как ты знаешь, и протоколы с трудом писал. А то, что я член ССП — вон, погляди на нижнюю полку.

На нижней полке книжного шкафа теснились многочисленные тонкие книжки с названиями вроде «Когда играют дельфины», «Подводная схватка» и так далее.

— Вот. Я авторов консультирую. Частенько они меня в соавторы берут. Это ведь круто, — когда пробиваешь книгу в издательстве, кричать на всю ивановскую: у меня соавтор полковник КГБ. Времена-то теперь иные, но при слове КГБ все по стойке «смирно» становятся. Так что пить-то будем?

— Давайте коньяк.

Еляков разлил коричневую жидкость в стопки. Коньяк был хороший, высшего качества. В Москве или Питере такой не купишь ни за какие деньги и ни по какому знакомству. Только если из Армении хорошие люди привезут. Видимо, армянские труженики пера и пишущей машинки тоже полюбили писать детективы.

— Ну, за встречу.

Дождавшись, когда собеседник утолил голод, хозяин приподнял емкость, разлил по второй — и с его лица упала маска добродушного хозяина, профессора-интеллигента. Это был прежний майор Еляков — такой, каким его помнил Мельников — холодный, умный и жесткий.

— Давай, Сергей, выкладывай, зачем ко мне из Магадана приперся. Путь-то неблизкий.

— А вы знаете о том, что я был в Магадане?

— Кого-кого, а дураков в нашем роду не водилось. А чекисты, они ведь в отставку уходят только туда, откуда возврата нет… Мне еще вчера звонили из Москвы, велели рассказать все, что тебе требуется.

— Мне нужно узнать о тридцать седьмом. Я знаю, вы работали по делам геологов «Дальстроя».

— Ох! — Еляков залпом выпил стоику. — Грязное это было дело. Столько дерьма пришлось разгрести. Троцкисты, японские шпионы… А ты не лыбься! — прикрикнул он на Мельникова, хотя тот и не думал улыбаться.

— Это вам, молодым, Хрущев рассказал, что, мол, все подобные дела чекисты придумали, чтобы честных революционеров опорочить. Типа мы только тем и занимались, что по приказу Отца народов давили истинных ленинцев. А вот что ты знаешь о троцкистах?

— Раз Троцкий был большим вождем, значит, у него и сторонники были. У каждого человека такого ранга есть своя команда. Но я полагал, что их еще в двадцатых всех передавили.

— Если бы. Подойди вон к той книжной полке.

Мельников подошел. За каждое из таких изданий в тридцать седьмом можно было без разговоров получить лет двадцать пять. Если не хуже. В основном книжки были на английском, их названия пестрели словами «Trotsky», «Revolutionary socialism». Взяв одну из них, Мельников увидел на обложке странный символ: знакомые до слез серп и молот почему-то сочетались с цифрой «4».

— Это что?

— Это символ Четвертого Интернационала. У них такая идея: Сталин революцию предал и загубил, теперь нужно делать новую.

— А может, хватит?

— Я тоже так считаю. И так уже накуролесили в двадцатом веке по самое не могу. Но речь не об этих сочинителях. Это же просто западные мальчонки с книжонками, которые рабочих видели лишь из окон папиных автомобилей, а для революции у них кишка тонка. Речь-то о делах, про которые ты спрашиваешь. Я боюсь, придется прочесть тебе небольшую лекцию. Время есть? Тогда слушай. Это тебе пойдет на пользу. Поймешь, в какое дерьмо влез. Я расскажу тебе все честно, а ты уже делай выводы.