Портрет механика Кулибина - Анатолий Лейкин

Лейкин Анатолий Леонидович

Портрет механика Кулибина

Анатолий Леонидович ЛЕЙКИН

Портрет механика Кулибина

Историческая повесть

Историческая повесть о русском механике-самоучке Иване Петровиче Кулибине. Повествование ведется от лица крепостного художника, ставшего верным его помощником и написавшего впоследствии портрет изобретателя. В центре повести - события, связанные с испытанием самоходной баржи, построенной И. П. Кулибиным, облегчавшей труд бурлаков.

Редакция благодарит доктора исторических наук, члена СП СССР А. А. Говорова и кандидата исторических наук, члена СП СССР В. Н. Балязина за помощь в работе над книгой.

ЧАСТЬ I

1

Любезный читатель!

Гусиное перо, как будто бы само, помимо моей воли, обмакнулось в медную чернильницу и единым росчерком вывело принятое в мое время обращение. А дальше, дальше оно надолго застыло над чистым листом бумаги.

С чего же, в самом деле, начать? С биографии Кулибина? Но она, верно, всем уже известна, хотя бы в общих чертах. С того момента, как я впервые услышал о нем? Встретился с ним? Или вначале поведать о тех событиях, которые предшествовали нашей встрече?

Но прежде всего, пожалуй, следует объясниться с читателем накоротке. Подтвердить его догадку, что мои записки предназначаются не современникам, а потомкам, внукам и правнукам, которые, возможно, уже слышали о Кулибине. И тем не менее они могут не знать о нем того, что знаю я.

Итак, почему я обращаюсь ко внукам и правнукам через головы современников? Зачем уподобляюсь капитану парусника, потерпевшего крушение в открытом море? Перед тем, как последним покинуть тонущий корабль, он бросает в бушующие волны бутылку с запечатанным в ней письмом в надежде, что когда-нибудь оно прояснит судьбу пропавшего без вести корабля. Так же поступаю и я, в надежде, что рукопись моя сохранится до лучших времен. Скорее всего, она будет храниться в ящике среди старых бумаг, где-нибудь на чердаке. Допускаю даже, что ее будущий владелец не успеет вовремя распорядиться ею и она обнаружится случайно лет эдак через сто пятьдесят.

Я знаю, что при моей жизни я не могу рассчитывать на публикацию моей рукописи сразу по нескольким причинам. Во-первых, жестокая цензура, установившаяся после событий 14 декабря 1825 года, все равно не пропустит ее. Во-вторых, живы еще многие могущественные лица, которые на моих глазах погубили одно из самых значительных изобретений Кулибина, и вряд ли найдется такой издатель, который посмеет бросить им дерзкий вызов. И наконец, в-третьих, подобная публикация погубит меня самого.

Но и молчать я тоже не могу. Я вынужден взяться за перо еще и потому, что вскоре после смерти Кулибина стали появляться статьи, совершенно искажающие образ славного механика. Подлинная жизнь изобретателя в них до неузнаваемости приукрашена, судьба его выдающихся открытий остается неизвестной. Зато, вопреки очевидным фактам, авторы утверждают, что Иван Петрович всегда пользовался вниманием и поддержкой со стороны придворных и власть имущих, а его усердие в работе было достойно вознаграждено.

"Жизнь и кончина Ивана Петровича Кулибина, - разливаются соловьями верноподданные писаки, - служат приятнейшим убеждением, что у нас в России не одно богатство и знатность возвышаются и торжествуют, что гражданин с дарованием - в бороде и без чинов, - может быть полезен отечеству, почтен от монархов, уважаем и любим от соотичей, счастлив и боготворим в своем семействе..."

По праву очевидца, смею утверждать; в жизни было совсем по-другому. Об этом я и постараюсь рассказать в своих записках...

2

В ту ночь, накануне открытия Макарьевской ярмарки, 15 июля 1808 года, снилась мне милая матушка.

Будто возвращаемся мы с ней после покоса домой, далеко отстав от других косцов. Лучи заходящего солнца золотят ее нежные локоны, высвечивают до дна глубокие озера синих глаз. Русые волосы, обычно заплетенные в тугую косу до пояса и покрытые платком, вольно рассыпаны по плечам. Нежный овал лица напоминает ромашку на опушке леса.

Я нарвал их там целую охапку и плету ей венок, добавляя луговые ирисы и незабудки.

Яркая бабочка с необыкновенным узором на крыльях как магнитом притянула мой взор. Я кладу венок на землю и крадусь за нею. Бабочка беззаботно порхает в воздухе, перелетает с цветка на цветок. Задерживается на одном, отдыхает, сводя и разводя крылышки. Я тихонько подкрадываюсь к ней, накрываю ладошкой.

- Матушка! - зову в восторге. - Взгляни, какое чудо! Я дарю его тебе!

Она возвращается ко мне, осторожно раскрывает мои пальцы. Еще не веря своему счастью, бабочка взмахивает крыльями и улетает. А я горько плачу от обиды.

- Дурачок, - ласково теребит матушка мои непокорные вихры, - что же ты расстраиваешься? Радоваться надобно, что твоя пленница на свободе!

- Легко, - всхлипываю я, - тебе говорить! А я таких красивых еще не видывал!

- Но ты же ее запомнил?

- Еще бы!

- Ну вот и хорошо! Нарисуешь по памяти! Зачем живую красоту губить?

Слезы уже высохли на моих ресницах, я протягиваю матушке готовый венок. Она надевает его, и венок в моих глазах преображается в корону.

- Ты у меня самая красивая царевна, - восхищаюсь я.

- Какое там! - отмахивается она. - В неволе крепостной и моя красота сильно поблекла, не то совсем, что раньше была!

- А батюшка тебя за красоту полюбил?

- Вначале за рукоделие.

- Как это?

- Вышивки мои увидел и захотел узнать, как я узоры составляю.

- В самом деле, как? Придумываешь?

- Ни на волос. Вокруг нас, Саша, все красотой наполнено, умей только ее увидеть! Вот и я стараюсь. То травку-муравку вспомню, то гроздья рябины, то морозные узоры на стеклах...

- А как же ты, вольная, - допытываюсь я, - не побоялась за него, за крепостного, замуж пойти?

- Родную душу в нем угадала, - не сразу откликается матушка. - Он ведь удивительным живописцем был. Всего себя в работу вкладывал. Потому и брала она людей за живое!

Замолкла матушка, и у меня будто комок в горле встал. Еще не привыкли мы говорить про батюшку "был". Кажется, еще совсем недавно, возвращаясь с оброка, нежно обнимал матушку, а меня подбрасывал высоко в небо и радостно удивлялся:

- Сашка-то совсем большой стал! Пора его по-настоящему рисованию учить!

Недолго постигал я с отцом премудрость живописи. Десяти лет мне еще не исполнилось, когда отправил его князь Извольский в бурлаки.

- Жизнь моя, Саша, - продолжала матушка, - с самого начала нелегко сложилась. Сиротой рано осталась, у чужих людей жила. С утра до ночи вышивала, за постой и хлеб отрабатывая. А с Ильюшей мы по первости счастливо зажили... Как прибыли в Лысково, князь сразу нас не притеснял. Выделил каморку, посадил на месячину, трудными уроками меня не обременял. А когда ты родился и понял барин, что я в полной его власти, тут же заставил вдвое больше шить. А Ильюшу снова на оброк отправил. Хоть и говорят, что с милым рай и в шалаше, да только не про крепостную неволю те слова!..

Стали мы тогда с твоим батюшкой думать и гадать: а нельзя ли нам как-то на волю откупиться? По пятьсот рублей требовалось внести за каждого, всего - полторы тыщи. Взять такие громадные деньги было неоткуда, за несколько жизней их не скопили бы. А тут еще, на беду, батюшка в бурлаки попал!

- А за что его барин наказал?

- Объявили, что за непокорство. А на самом деле меня он защищал. Налетел как-то на меня управляющий, стал ругать, что с уроком не справилась. А я как раз глаза переутомила, шить по многу часов не могла. Ильюша и осадил его, взял за плечи и вывел из нашей каморки. Тот барину пожаловался, и свершил князь суд скорый и неправый. Ну а остальное тебе ведомо. Бурлацкая лямка отцу не под силу оказалась. Когда домой из путины доставили, он уже кровью кашлял. Хорошо еще, не оставили, как других, умирать по дороге...

Будто темная туча, закрывшая солнце, воспоминание о недавней смерти отца погасило улыбку на родном лице, резко обозначило морщины. Эх, не стоило бы мне бередить свежую рану! Чтобы как-то отвлечь матушку от мрачных мыслей, возвращаюсь к началу разговора:

- Вот ты сказала, матушка, что нельзя живую красоту губить. А цветы? Живые они или неживые?

- Красота вся живая, сынок! И нельзя ее ни в каком виде рушить! Заруби себе это на своем курносом носу, ведь ты живописцем мечтаешь стать!

- А при чем здесь это?

- Превыше всего подобает живописцу, так же как и любому другому мастеру, красоту чтить! Хочешь, расскажу тебе о том одну историю?

Я беру матушку за руку, стараюсь не пропустить ни единого слова...

- Вырос в моем родном городе, - начала матушка, - в Нижнем Новгороде*, замечательный мастер, всем другим на удивленье. Иваном Петровичем Кулибиным величают его, запомни! В твоих, примерно, годах он уже кораблики разные и флюгерки из дощечек вырезал, меленку в овраге у ручья поставил, которая взаправду зерно молола, на гуслях играть научился. А как вырос - часовым рукомеслом в совершенстве овладел. Однажды такие часы сотворил, что даже саму царицу они поразили!